Когда родилась Ириша, долго заставлял Юлю позировать для картины «Сирень». Длинное ниспадающее светлое платье, высокий воротник, легкая синяя канва по подолу. На дочке тоже что-то длинное и светлое — и легкие ранние сумерки. Светлое на темном! И из этого фона выплывают два светлых любимых существа.
Счастливым чувством обладателя, хозяина, любви наполнена и картина «На террасе». В каком женственном наклоне Юлия (она вполоборота к зрителю), сколько неги, изящества в ее фигуре! Темную правую часть удалось уравновесить светлой левой частью (лес и дом). Здесь близкие, дорогие люди: сестра, ее муж Кастальский — он рассказывал что-то о Чехове. Своей персоне художник отвел самое незначительное место.
Кустодиев отвернулся от портретов, взглянул в темное окно — странно: в последнее время он все реже пишет жену. Есть, правда, замысел: написать по-новому, в красной шали, со спины да еще на фоне берез. Уж не потянуло ли его к декоративности?.. После «Ярмарок» и «Праздников» — тоже их влияние.
Уже середина апреля, значит, надо вывозить в деревню. Но как же с работой?
В среду жена с утра начала тот разговор:
— Боря, в Петербурге духота, а детям необходим свежий воздух. Пора складывать вещи, сушить зимнее, пора собираться. Как ты, готов?
— Юленька, но я же говорил тебе, что получил выгодный заказ. Ты понимаешь, что я не могу отказаться?
Лицо Юлии осунулось, глаза наполнились слезами.
— Пойми, Юля! Это же необходимо! Ты возьмешь с собой Лизу, в Кинешме встретит Мазин — вы справитесь, вот увидишь, справитесь без меня! — А в голосе уже плохо скрываемое раздражение.
— Трое детей! Игорек родился слабым. Как же я поеду, Боря? — она еще пытается уговорить мужа, но…
— А кто будет делать портреты для «Золотого руна»? Кто будет писать для Кнебеля «Чтение манифеста»?
Делать нечего, приходится отправляться одной.
2 мая, одна с тремя детьми, Юлия Евстафьевна прибывает в «Терем». Пишет письмо, в котором ни слова упрека. Но описание дорожных приключений говорит само за себя. В Семеновском взяли экипаж, но пришлось доплачивать. Взяли тройку лошадей, тронулись — и тут же пришли в отчаяние: началась тряска, до боли в зубах. Ямщиком был мальчик, неумелый, и, когда переправлялись через реку, вода замочила вещи, пришлось посылать за подводой. Мужики на руках вынесли экипаж…
Прошло двадцать дней. Юля ждала, что муж вот-вот приедет, но… Писала, что ждет его с нетерпением. И что же? Что за ответ получила она?
«Милая, дорогая Юля.
Пишу тебе и чувствую, что пишу что-то неожиданное и ужасное. Я еду в Италию, теперь же, месяца на полтора-два. Я чувствую, что больше не могу работать… Если же я поеду сейчас в усадьбу, опять ничего не напишу… Надежда на покупку наследника (начал писать царевича Алексея) так и осталась надеждою…»
Его уговорил Стеллецкий — не поедешь же один! Миновали Варшаву, Будапешт, Адриатическое море и оказались в Венеции. На венецианской бьеннале был выставлен портрет работы Кустодиева… Выставка достойная. Однако более взволновали его встречи с шедеврами Микеланджело, Веронезе, Джорджоне, с площадью Сан-Марко, с ее каналами, архитектурой.
Встречался с художником Первухиным, стал писать портрет одной русской дамы в гондоле. По этой причине каждое утро они отправлялись на канал. Только оказалось, муж их выслеживал. Нервный, раздражительный супруг бегал по набережной за движущейся гондолой, посылая проклятия. Друзья сообщили об этом Кустодиеву — и он быстро охладел к своей работе. Зато дама оставила такие строки о портретисте: «Это был молодой, жизнерадостный, веселый, остроумный художник».
Письма от Юли он ждет, читает и сразу же отвечает, делясь восторгами от красот Италии. Но некоторые строки ее писем приводят его в дурное расположение духа. «Ужасно устала, — пишет она, — горничная ушла, болят руки, о нервах и говорить нечего». Помощница — только Лиза…
Прекрасно быть Музой художника, но женой?..
Узнав, что муж пишет обнаженную женскую натуру, Юля теряет покой и посылает письмо, полное упреков.
В Венеции Кустодиев сдружился с художником Первухиным. Они много говорили, вспоминали Академию.
— Слышали? Репин, посетив Венецию, восхитился художником Тинторетто. Очень ему понравилось, что одна рука не дописана. «Какая смелость, благодарение Богу! Он остановил кисть великого мастера, и мы можем видеть процесс работы», — восхищался Репин. Но прошло несколько дней, он снова попал в музей, а вернулся чуть не плача: «О, о! Болваны, невежды! Один реставратор дописал руку Тинторетто! Рука, о Господи!»
— Темперамент, — заметил Кустодиев.
Они оба весело рассмеялись.
— А помните, как хвалил он сегодня то, что обругивал вчера, — и с тем же яростным напором…
Однажды Кустодиев и Первухин отправились в Рим. Город — увы! — не произвел такого впечатления, как Флоренция, Венеция. Тем не менее они посетили самые великие музеи, термы Древнего Рима, Колизей.
Первухин заговорил о своем предыдущем пребывании в Риме:
— Кого я здесь встретил! Кого увидал и где? На арене Колизея.
— Кто же это, Константин?
