Серов создает не просто конкретный портрет Ермоловой, а портрет Человека, Актрисы, живущей на протяжении времени. Врубель самому чувству неудовлетворенности действительностью придает характер гигантский, вселенский, трагический.
Бенуа обвиняет Репина в консерватизме, в «неизяществе», в ненужном для живописи психологизме. Корней Чуковский упрекает Бенуа за «формальные» пристрастия: «…требовать от Репина изящества все равно что ждать от Толстого романсов».
Сюжет — не мало ли этого для живописца? Не владеет ли он бесценным языком — красками, линией, как музыкант звуками? Не пренебрегает ли он возможностями этого языка? На переломе двух веков художники, как никогда, почувствовали восторг перед тем, чего можно достичь сочетанием цветов, линий, движением. Они видели в этом раскрепощение.
Именно в эти годы появляются в живописи авангардисты, футуристы, кубисты. А порой под знаком так называемого «нового искусства» выступают просто ремесленники.
По-видимому, именно такого рода люди устраивали ту выставку, в которой «приняли участие», а вернее — весело разыграли ее устроителей Кустодиев и Добужинский.
Муза разделила его проказу.
Какая же судьба все-таки ждала «Леду» Пуговкина? 6 мая 1910 года автор написал своей любимой Юлии, что ему посоветовали все же продать ее за 25 рублей какому-нибудь глупому человеку. Но Ф. Ф. Нотгафт, его друг, коллекционер, сказал, что берет ее для себя и дает 125 рублей.
Ранней весной 1909 года Борис Михайлович, склонившись над столом, что-то рисовал, тушировал, обводил четкими линиями — его рука скучала по карандашу, работал он непрерывно. Жена, сидя у камина, куталась в большую шаль с длинными кистями (по моде Серебряного века), а в руках у нее была тетрадь с выписками из газет. Это были статьи и заметки критиков о творчестве ее мужа.
— Послушай, Боря, я прочитаю тебе, что пишет Сергей Маковский о «Семейном портрете Поленовых»: «Именно реализмом, грубоватым, но насыщенным силой краски и „чувством воздуха“, поражает „Семейный портрет“… Кустодиев не побоялся остаться тем, чем, вероятно, создал его Господь Бог: зорким естествоиспытателем натуры, свободной от протокольной сухости письма, умеющим по-импрессионистски обобщать задачу… Его тянуло к стилю, к красочной и линейной схематизации, к пестрому русскому лубку. Иные его „гуляния“ и „ярмарки“ на последних выставках уже целиком относятся к разряду тех полуграфических иносказанностей, которые характеризуют молодую петербургскую школу…» Как тебе это? Нравится?
— Как? — Кустодиев повернул голову вправо, влево, приглядываясь к рисунку. — Пусть пишут, каждый видит свое… Маковский находит, что меня тянет к лубку, к схеме, а я… меня ведет внутренняя сила, неведомая не только критикам, но и мне самому.
Юлия Евстафьевна перечитала отзыв Репина, который она вложила в тетрадь, — им она гордилась: «На Кустодиева я возлагаю большие надежды. Он художник даровитый, любящий искусство, вдумчивый, серьезный, внимательно изучающий природу. Отличительные черты его дарования: самостоятельность, оригинальность и глубоко прочувствованная национальность: она служит залогом крепкого и прочного его успеха».
Кустодиев улыбнулся в усы и стал насвистывать арию герцога из «Риголетто».
В соседней комнате заплакала Иринушка, и Юлия заспешила туда.
Мыслями он с нежностью обратился к портретам жены, сделанным за годы их совместной жизни… Ее лицо, поразившее его еще при первой встрече, — тонкое, поэтичное, прелестное и в то же время спокойно-серьезное. Высоко подняты пышные волосы, собраны в пучок, мягкий взгляд темных глаз, никакой позы, простая домашняя блуза, абсолютная естественность.
1903 год — «Портрет жены с собакой». Кажется, уже была в положении, у нее озабоченное лицо. Похудела. На ней пестрое черно-белое платье, цвет его перекликается с цветом шерсти сеттера, с которым он ходил на охоту. Эти платья, эти высокие воротники, узкие рукава возле кисти. Славно получилась эта серебристо-черная гамма.
Кто-то окрестил новый век «Серебряным», это — хорошо: пышные кринолины «золотого века» ушли в прошлое, так же как декольте и затянутые в корсет талии. Человек как бы устремлялся ввысь: высокие воротнички с брошью удлиняют шею. Женщины словно становятся сильными, мужественными, прически делают их выше. Они словно готовятся к испытаниям нового, двадцатого века…
Кустодиев подошел к картине «Утро». Он был так рад, что сделался отцом, с таким восторгом дышал, что картина, кажется, не могла не получиться. К тому же усвоил уроки французских импрессионистов, которые писали лужайки, воду, море, закаты. А он как одержимый бросился за «купанье сына». Юлю отодвинул, на первое место — его, Кирилла. И картиной восхищались, называли шедевром, чудом, но он знал — дело не в свете и цвете, не в постижении «импрессион» — дело в том, что именно тут были уместны эти солнечные блики на тельце ребенка, на воде…
