— Послушай, Мстислав, а может быть, они просто экономят время? Ведь большинство из них талантом не отличаются, учиться им лень, признаться в этом не могут, рисовать не умеют, а прославиться хочется. — Кустодиев увлекся возникшей мыслью и продолжал: — Ты думаешь, они сумеют написать обнаженную женщину в старых традициях? Клянусь — нет! А теперь возьмем обратное: сумеем ли мы с тобой написать модель в духе кубистов?
— Не знаю, — пожал плечами Добужинский.
— Не знаешь? А вот давай держать пари! И теперь же. — Борис Михайлович снял пиджак, бросил его на диван. — Юля, подойди, пожалуйста. Ты будешь судьей. Мы с Мстиславом Валерьяновичем бьем по рукам. Немедленно садимся и в течение двух, нет, трех часов делаем картины — черточками, квадратиками… Идет?
— Ну что ты говоришь? — улыбаясь дурашливости мужа, сказала жена. — Что вы, дети?.. Мстислав Валерьянович, урезоньте его, пожалуйста. — Юлия Евстафьевна мило улыбнулась.
Но «римский патриций» начинал поддаваться настроению товарища. Он загадочно улыбался, раздумывая над озорным пари.
А Кустодиев уже устанавливал в противоположных углах мольберты. Достал два листа картона. Положил краски, кисти. При этом приговаривал:
— И не раздумывай, Мстислав Валерьянович. Надо проверить, годимся ли мы с тобой шагать в ногу с веком или нет? Разве тебе это не любопытно?.. Вот скоро двенадцать. Ровно в полдень мы начнем и часов до… трех должны кончить.
…Кто-то звонил в прихожей, жена в другой комнате с кем-то приглушенно разговаривала. Но участники необычного состязания не слышали ничего.
— Ура! Я кончил первый! — к третьему часу закричал Борис Михайлович. Он бросил кисти. Яростно вытер руки о тряпку. Распахнул дверь в соседнюю комнату: — Прошу через десять минут, ровно в три, судей пожаловать сюда.
Час назад пришла жена Добужинского, и вот обе дамы вошли, чуть смущенные и обескураженные.
— Как мы можем быть судьями? — продолжала сопротивляться Юлия Евстафьевна. — Каждый рисует, как ему нравится. Зачем подражать кому-то?
— Ничего, ничего, Юлия Евстафьевна, вы рассудите как объективные зрители, — Добужинский тоже стоял перед дамами, держа в руках готовый картон.
— Что ж, Мстислав, пожалуй, теперь нам надо сдать это в приемную комиссию, — Кустодиев кивнул в сторону женщин, — а комиссия отнесет на очередную выставку. Ну, конечно, мы с тобой выступим под псевдонимами.
— Ты шутишь, Боря! Посмеялись — и будет. Можно ли так? — Жена взглянула на него полными ужаса глазами.
— А если мы понесем сами, ведь будет скандал?.. Ты же не хочешь скандала?
Сдержанный Добужинский, зараженный азартом друга, тоже стал уговаривать женщин.
В конце концов порешили: завтра сделать рамки для картонов, окантовать. Кустодиев поставил псевдоним: Пуговкин.
Юлия Евстафьевна в глубокой шляпе с вуалью отнесла картины. Неделя прошла в напряженном ожидании.
В день вернисажа Кустодиевы с Добужинскими появились на выставке. Кругом знакомые лица: Судейкин, Сапунов, Ларионов, Сомов… Войдя в зал, они сразу увидели «Леду» с подписью: «Пуговкин». Неподалеку висел картон Добужинского.
Юлия Евстафьевна опустила голову и больше не взглянула в ту сторону, поспешила в другую комнату. Добужинский лишь веселым блеском глаз выдавал комичность ситуации.
Какой-то посетитель обратился к Кустодиеву:
— Как вы находите? Правда, неплохо? Интересно, кто это такой — Пуговкин?.. Я раньше не слышал такого художника. Но, знаете, это смелая вещь, можно сказать, гвоздь выставки.
— М-да? — ухмыльнулся в усы Кустодиев.
Заговорщики вскоре покинули выставочный зал.
…Прошло несколько дней.
И вдруг вечером в квартире на Мясной раздался звонок. Возмущенный, всклокоченный человек принес и поставил у двери «Леду» Пуговкина.
— Это безобразие! — кричал он. — А еще академик живописи! Своего брата-художника подводите! На выставке скандал!..
Юлия Евстафьевна, волнуясь, стояла за дверью. Кустодиеву пришлось немало утешать ее, после того как за шумным визитером закрылась дверь.
— Ха-ха! — смеялся Кустодиев. — Каков орел Пуговкин! А? Сколько шуму наделал! Но как они узнали? Должно быть, по тебе, Юлия… Пойми, в этом нет ничего плохого. Этой шуткой мы с Мстиславом доказали, что настоящий художник может все! И успокойся, пожалуйста… Шуткой тоже можно что-то утверждать.
Этот эпизод — своеобразное отражение художественной жизни России начала XX века, маленький юмористический эпизод. И можно было бы о нем не писать. Но он интересен, ибо показывает: Борис Михайлович был противником словесных битв и нравоучений, сторонником наглядного спора.
Все первое десятилетие XX века было заполнено жестокими битвами идей и мнений.
Россия переживала период предвосхищения будущих перемен, ощущала близящуюся грозу. Александр Блок писал: «Так или иначе — мы переживаем страшный кризис и
Новым мыслям художники искали новые способы выражения.
