— Однако жаль, что Константина Сергеевича, да и Москвина нет сейчас в Москве. Если у них появятся возражения, поздно будет. Переделывать нельзя. Хорошо, когда еще в эскизах все обговорено. Я могу работать при условии определенно высказанных пожеланий до начала работы.
— Мне ваши декорации, Борис Михайлович, очень по душе, я отношусь к ним с доверием и искренностью.
— Вот-вот! Именно это я и хотел вложить в свои декорации: доверие и искренность. Вы меня хорошо понимаете, — Кустодиев поднялся с кресла, не без труда, с помощью палки.
— Ну а теперь, — сказал он, — как сговорились, дорогой Василий Васильевич. Вы не откажете мне в прогулке по Москве?
Лужский на секунду задержал взгляд на ногах гостя.
— Нет-нет, пожалуйста, не отказывайтесь. Вы так хорошо умеете показать Москву, а для меня это такая радость! Я чем дальше, тем больше жаден до радости. Что делать? Неисправимый оптимист. Знаете, у Бетховена есть такие слова: «Жизнь — это трагедия. Ура!» Ура! Мы идем гулять… Кстати, и Перетта Александровна не хватится нас, мы вернемся к ее приходу…
Лужский помог художнику надеть пальто. Они вышли из дома, и сразу же удалось взять пролетку. На облучке восседал извозчик.
— Обратите внимание, — прошептал Кустодиев. — Сидит величественно, словно царь… Синий кафтан, красный кушак, высокая шапка… Между прочим, недавно я писал царя на фоне Кремля. Сначала фон сделал. Потом — Его Величество. Но вот величества-то и не получилось. Вышла заурядная, как ни старался, фотография.
Лужский подмигнул:
— Небось, не очень старались-то, Борис Михайлович?
У того лукаво блеснули глаза:
— Что вы, как можно, Василий Васильевич… Это министры мерзавцы, а царь хороший.
— В какой край прикажете? — пробасил кучер-лихач и чуть повернул голову, скосив недоверчиво глаза. Убедившись, что седоки степенные, поинтересовался: — Быстро аль шагом?
— Небыстро, небыстро.
Кустодиев пристально глянул на кучера: обветренное, загорелое лицо, борода черная как смоль. Красиво! Спросил:
— Откуда сам-то будешь?
— Керженские мы.
— Из старообрядцев, стало быть?
— Точно, ваше благородие.
— И что ж, тут, в Москве, много вас в лихачах-то?
— Да много не много, а хватает. На Сухаревке свой трактир.
— Вот славно, туда мы и поедем. Вы не против, Василий Васильевич?.. На Сухаревку!
Пролетка остановилась недалеко от Сухаревой башни, возле трактира Ростовцева, и друзья зашли в низкое каменное здание с толстыми влажными стенами.
Запах табака, сивухи, вареных раков, солений, пирогов ударил в нос.
Огромный фикус. Красноватые стены. Низкий сводчатый потолок. И в центре за столом сидели лихачи в синих кафтанах, с красными кушаками. Они пили чай, сосредоточенно и молчаливо. Головы подстрижены под горшок. Бороды — одна длиннее другой. Они не просто пили чай, держа на вытянутых деревянных пальцах блюдца, они как бы священнодействовали, монументальные, иконописные. Это секта. Это старообрядцы. У того, что в центре, не лицо, а апостольский лик, такой способен, вероятно, и на самосожжение.
Что-то вечное, непреходящее исходило от них. И в то же время художник остро чувствовал сиюминутность увиденного. Пройдет короткое время — и их не будет. Трамваи, конки, паровозы, что-то еще придумает человек — и не останется таких лихачей. Ах, как бы хорошо это схватить на полотне!
Подумалось: центр картины должен быть монументальным, зато вокруг все в движении, половые с чайниками, кошка, прилавок у буфетчика. На стенах жостовские подносы с узорами на черном фоне, городецкие доски с их таинственной детскостью…
Потом, когда художник вернется в Петербург, он будет долго работать над картиной, которую назовет «Московский трактир». Это будет еще одна картина «нового Кустодиева», картина-символ, картина-синтез.
Его сын Кирилл Борисович напишет в воспоминаниях: «Сначала эскизы в альбоме. Решив композицию, перешел на холст; наметил жидкой охрой рисунок. Сперва написал фон, потом приступил к фигурам. При этом он рассказывал, как истово пили чай извозчики, одетые в синие кафтаны. Держались чинно, спокойно, подзывали не торопясь полового, а тот бегом „летел“ с чайником. Пили горячий чай помногу — на дворе сильный мороз, блюдечко держали на вытянутых пальцах. Пили, обжигаясь, дуя на блюдечко с чаем. Разговор вели так же чинно, не торопясь. Кто-то из них читает газету, он напился, согрелся, теперь отдыхает.
