Тем труднее стала для нее та минута, когда, войдя в купе, увидела, с каким трудом Борис Михайлович поднимается с сиденья. Он опирался на две палки, и лицо его было искажено гримасой боли.
Новую операцию откладывать было нельзя, и Кустодиев лег в частную клинику Цейдлера.
Хирург перелистывал историю болезни:
«Борис Михайлович Кустодиев… 38 лет. В течение 7–8 лет беспокоят боли то в верхней части позвоночника, то в руке. Три года назад сделана операция в Берлине в клинике Оппенгейма. Через год должна пройти вторая операция в той же клинике, но война отрезала больного от профессора. Болезнь обострилась, стала приобретать более тяжелую форму. На днях собирался консилиум, и решено оперировать».
Профессор Стуккей должен пойти к больному и сказать, что операция назначена на понедельник.
С неясным ощущением тревоги посмотрел он в окно. По Фонтанке спешили буксиры, лодки. Пять дней назад хирург делал операцию одной еще нестарой женщине. Запущенная болезнь. Плохое сердце. Не было почти никакой надежды на благополучный исход. Такие операции называют операциями отчаяния. И все же после ее смерти его не покидает чувство вины, словно он чего-то не успел, что-то не довел до конца… К счастью, Кустодиев в отдельной палате, он ничего об этом не знает.
Надо преодолеть барьер сомнений. Хирург не имеет права на слабость. Он должен внушить уверенность больному тогда, когда ее нет даже у самого врача, веру в надежность его скальпеля. Хирург всесилен, он почти божество. Итак, смелее!
— Здравствуйте, Борис Михайлович! — доктор широко распахнул дверь палаты.
На окне стояли распустившаяся верба и ветки ольхи с красноватыми шишечками. Рядом первые цветы. Последовали обычные вопросы о самочувствии, несколько слов о новостях с фронта, о погоде. И вдруг:
— На понедельник назначим операцию… — Легкая вопросительная интонация, пауза, и тут же, словно сказанное не было самым главным, доктор спросил: — Читаете Леонида Андреева? Не люблю, знаете. Не одобряю. Когда имеешь дело с болезнями, с жизнью, не кажутся серьезными его пугающие рассказы… А что, может быть, я ошибаюсь?.. Одолжите в таком случае мне Андреева, на два дня. Попробую еще раз почитать. — Он не хотел оставлять больного перед операцией с этой книгой. — Кстати, когда придет ваша жена?
— С минуты на минуту.
— Я надеюсь, она зайдет ко мне.
Больше они друг другу не говорили ничего о том главном, что их ждало, — об операции. А возможны были два исхода: либо больной сможет в какой-то степени передвигаться, либо произойдет паралич конечностей, и тогда полная инвалидность.
Борис Михайлович читал книги, говорил совсем на другие темы, не о болезни, даже шутил.
В день операции, когда его положили на каталку, он усмехнулся: «Королевские почести!» Каталку везли две сестры в белых косынках с красными крестами, с непроницаемыми лицами.
…В ледяной тишине операционной каждый звук — от скальпеля, зажима, ножниц — холодной каплей падает на спину. Слова как шифр:
— Маска… Эфир…
В последнюю минуту Кустодиев успевает схватить взглядом лицо только что появившегося хирурга — брови над белой марлевой повязкой, ободряюще-серьезные глаза.
И вот уже маска давит на лицо. Звуки уходят дальше. Раз, два, три, четыре… Затылком чувствует он черную яму. Восемь, девять, десять… восемнадцать… двадцать четыре… Мир без времени и измерений. Ни болей, ни воспоминаний.
В течение пяти часов он находился под наркозом. В течение пяти часов его жена ходила по коридору, комкая в руке платок, не слушая уговоров. Наконец из операционной вышел врач и сказал, что обнаружена опухоль в спинном мозге. Придется решать, что сохранить больному — руки или ноги?
Бледное лицо Юлии Евстафьевны еще больше побледнело, в глазах блеснули слезы, она крикнула:
— Руки, ну конечно руки!
К вечеру мучительно отошел наркоз. И обнажилась боль. Свежие раны, как ножи, торчали в спине, боль распространялась на шею, руки, голову — на все тело. В окно слабо пробивался закат… Красное пятно солнца на белом небе, как кровь на марле.
Врачи говорили, что повреждены нервы, но, возможно, способность к движению отчасти все-таки восстановится, быть может, он даже сможет ходить. Стуккей каждое утро, садясь возле больного, нажимал на его икру или бедро, но чувствительность в ногах не появлялась.
— Время, время, Борис Михайлович. Если мы его одолеем — хотя бы два месяца, — значит, мы победили, — бодрился он. Потирая, сжимал маленькие руки и уходил, ссутулившись.
18 марта 1916 года Кустодиев диктовал жене письмо для Лужского:
