В воспоминаниях, посвященных Кустодиеву, Замятин высказался об этом таким образом: сравнив художника-отшельника и мученика с церковными старцами, заметил — «всякому настоящему затворнику-подвижнику по временам являлись бесы и соблазны». И далее он пишет: «На мою долю выпало стать таким бесом для Бориса Михайловича — и последствием соблазна была единственная появившаяся в печати серия эротических рисунков Кустодиева — иллюстраций к моему рассказу „О том, как исцелен был отрок Еразм“…
Задача для художника здесь была очень трудная. Речь шла, конечно, не о примитивной, откровенной эротике, вроде известных работ Сомова: нужно было в иллюстрациях дать то, что текст давал только между строк, только в намеках, в образах. И эта как будто неразрешимая задача была решена Кустодиевым с удивительным изяществом, с удивительным тактом — и добавлю еще одно: с большим чувством юмора.
Как сумел Кустодиев сохранить в себе это чувство, как сумел невредимым пронести через свое житие — я не знаю. И еще больше, чем у художника Кустодиева, это было у человека, Бориса Михайловича: он любил шутку, острые слова, смех. Он смеялся иногда так молодо и весело, что становилось завидно нам, здоровым, сидевшим за одним столом с ним»[1].
Эротические рисунки Кустодиева можно увидеть в некоторых изданиях, но чаще всего — на выставках частных коллекций. Их невозможно упрекнуть в пошлости или смаковании подробностей. По сравнению с тем, что сегодня печатается в желтой прессе, рисунки эти — невинные шалости забавные.
Но не они стали творческой вехой в жизни художника и писателя. Началось все с серии «Русь», заказанной тем же Нотгафтом. Вместо того чтобы написать к рисункам текст, Замятин разложил их перед собой — и слова полились, полились сами собой из рисунков, как из источника. Несмотря на техническое образование и щедринский сатиризм, Замятин любил народный, сказовый язык, и дело пошло быстро. Вот начало его текста:
«Бор — дремучий, кондовый, с берлогами медвежьими, крепким грибным и смоляным духом, с седыми лохматыми мхами. Видал и железные шеломы княжьих дружин, и куколи скитников старой, настоящей веры, и рваные шапки Степановой вольницы, и озябшие султаны Наполеоновых французишек. И — мимо, как будто и не было; и снова — синие зимние дни, шорох снеговых ломтей — сверху по сучьям вниз, ядреный морозный треск, дятел долбит; желтые летние дни, восковые свечки в корявых зеленых руках, прозрачные медовые слезы по заскорузлым крепким стволам, кукушки считают годы.
Но вот в духоте вздулись тучи, багровой трещиной расселось небо, капнуло огнем — и закурился вековой бор, а к утру уж кругом гудят красные языки, шип, свист, треск, вой, полнеба в дыму, солнце в крови еле видно. И что человечки с лопатами, канавками, ведрами? Нету бора, съело огнем: пни, пепел, зола. Может, распашут тут неоглядные нивы, выколосится небывалая какая-нибудь пшеница, и бритые арканзасцы будут прикидывать на ладони тяжелые, как золото, зерна; может, вырастет город — звонкий, бегучий, каменный, хрустальный, железный — и со всего света, через горы и моря будут, жужжа, слетаться сюда крылатые люди. Но не будет уже бора, синей зимней тишины и золотой летней, и только сказочники, с пестрым узором присловий, расскажут о бывалом, о волках, о медведях, о важных зеленошубых столетних дедах, о Руси, расскажут для нас, кто десять лет — сто лет — назад еще видел все это своими глазами, и для тех, крылатых, что через сто лет придут слушать и дивиться всему этому, как сказке».
Оба они — художник и писатель — чуяли, знали: город, цивилизация наступает, надобно сохранить приметы старой жизни.
Продолжением (и счастливейшим) дружбы двух творцов стала работа для театра. Оба знали рассказ Лескова «Левша», вернее, народную сказку о мастере Левше. Давно жило это предание о блохе и тульском мастере, который был так искусен, что подковал блоху. Это предание, обогащенное, усложненное и приподнятое, составило содержание знаменитого рассказа Лескова «Левша». Замятин из этого предания сделал веселую пьесу.
Ее решили поставить два театра — МХАТ 2-й в Москве, а через год Большой Драматический в Петрограде.
…До премьеры во МХАТе оставалось совсем немного времени. Режиссер Дикий, человек буйного темперамента, разрывался: репетиции, споры с истопниками, поиски музыкальных инструментов, отсутствие декораций… А когда принесли эскизы, он с ужасом схватился за голову и решительно заявил, что в таком оформлении спектакль ставить не будет.
— Нельзя давать реалистические декорации к веселой народной пьесе. Тут нужен гротеск!
— Но уже потрачены деньги, дирекция больше не может выделить денег! — возражали ему. — Если вы закажете новые декорации, то будете платить деньги из собственного кармана.
— Да, да, да, я буду платить.
Алексей Денисович Дикий написал в Петроград художнику Кустодиеву письмо, полное мольбы и отчаяния: «Единственный художник, который может дать пьесе то, что нужно, — Вы. Пожалуйста, пожалуйста, соглашайтесь».
