— Да рассказывать, собственно, нечего. В прошлом году, в летнем театральном лагере… сама знаю, банальность… бла-бла-бла… но хотя бы не на выпускном. В общем, мы с этим парнем… его звали Стилз… уединились в лесочке, валяемся на траве. Чувствую, все к этому и идет. Думаю: «Ладно, давай попробуем». Меня уже начала утомлять моя девственность, а тут такой случай. В общем, он надевает презерватив, потому что безопасность превыше всего, ясное дело, и мы… типа… ну, занялись сексом. Типа… э… с проникновением. Все, как положено. А потом он вдруг резко идет в отказ. Говорит, что его — я цитирую — «брат Иисус» этого не одобряет, и до свадьбы ни-ни.
— Не может быть, — говорю я. — Что, прямо так и сказал: «брат Иисус»?
— Ага, так и сказал. Облом по всем фронтам. Вот печальная история о том, как я потеряла невинность. Но это считается, да? — спрашивает меня Агнес, и я думаю, что, наверное, поторопилась с выводами насчет нее. Она прикольная, честная и не боится посмеяться над собой. Теперь я понимаю, почему они с Дри — лучшие подруги.
— Думаю, да, — говорю я. Это, конечно, не самый удачный секс, но у меня не было и такого.
— Но Дри тоже права. Я пока полупробитая. Так что есть к чему стремиться. А как у тебя? — спрашивает Агнес так небрежно, словно интересуется, какой у меня любимый фильм.
— У меня пока глухо. В смысле, я не жду до свадьбы и все такое, просто… ну… мне еще не подвернулась возможность. — Я говорю правду. Но скромно умалчиваю о том, что мне хотелось бы потерять девственность не с кем попало, а с кем-то, кто мне по-настоящему нравится и кому нравлюсь я. Похоже, это случится только в колледже. Девушкам вроде меня раньше колледжа ничего не светит.
— У меня тоже глухо, — говорит Дри. — Возвращаясь к нашему разговору: я не утверждаю, что это такое уж большое событие, но, с другой стороны, это все-таки не пустяк.
Агнес говорит:
— У меня сестра учится в Калифорнийском университете. Трахается с кем ни попадя. Говорит, что случайные половые партнеры помогают ей раскрыть собственную сексуальность. — Агнес садится на кровати и смотрит на нас с Дри. — Она даже записывает в веб-блокноте все свои похождения. Сколько раз, с кем и когда.
— Это достойно всяческого восхищения, — говорит Дри. — Человек, не щадя себя, трахается с кем ни попадя ради торжества феминизма.
Мы снова смеемся, и я думаю о Скарлетт. Ей бы понравились Дри и Агнес. Я продолжаю листать ежегодник. Ищу КН, хотя даже не знаю, кто он такой.
— А можно вопрос?
— Можно, — отвечают мне Дри и Агнес в один голос. У нас со Скарлетт тоже такое бывало. Синхронизация мыслей.
— Вы не знаете, у нас в классе есть кто-нибудь, у кого умерла сестра? — Я понимаю, что лучше не выяснять, кто такой КН. Может быть, если я это узнаю, все сразу закончится. Я не хочу портить самое лучшее, что у меня есть. У меня не так много радостей в жизни. И все-таки я не могу удержаться. Не могу не спросить.
— Да вроде нет, — говорит Дри. — А почему ты спросила?
— Ну, есть один парень… — Я умолкаю на полуслове, не зная, как рассказать эту историю, чтобы она не казалась бредом сумасшедшей. Обо мне и КН, о нашей непрекращающейся переписке. Хотя я даже не знаю, кому пишу. Но мне все равно кажется, что он меня знает, знает меня
— Сколько захватывающих историй начинается с этих слов: «Есть один парень», — хихикает Агнес.
— Тише, — шикает Дри. — Дай человеку договорить.
И я начинаю рассказывать. Я почему-то уверена, что им можно доверять. Невзирая на шуточки Агнес. А может, как раз из-за этих шуточек. Кажется, я нашла настоящих подруг. Я рассказываю им почти все, умолчав лишь о деталях: о нашей новой игре в «три правды», о том, как КН еще в самом начале сказал, что мы с Дри непременно подружимся. Тем более что первое не касается никого, кроме нас с КН. Но я признаюсь, что он мне нравится, что бы это ни значило по отношению к человеку, с которым общаешься только в Сети.
— Тебе явно хочется, чтобы он тебя того… полупробил, — говорит Агнес.
— У каждого человека должна быть мечта, — отвечаю я.
Вечером я возвращаюсь в дом Рейчел и вижу, как Тео топчется у дверей спальни наших родителей. Явно подслушивает.
— Только не говори мне, пожалуйста, что ты слушаешь, как они там занимаются… ну, типа… всякими безобразиями.
— Фу. Ну ты и скажешь! Говори тише. Они ругаются. — Тео хватает меня за руку и подтаскивает ближе к двери.
В этом нет необходимости, поскольку наши родители орут друг на друга так громко, что, наверное, слышно в соседних домах.
— Может быть, они теперь разведутся, и этот долгий национальный кошмар наконец-то закончится.
— «Долгий национальный кошмар»? Ты серьезно? — говорю я.
— Какого хрена, Рейчел? Это просто обед! — кричит за дверью мой папа, и я понимаю, что дело плохо. Папа редко ругается. Очень редко. Почти никогда. А если ругается, значит, его допекло всерьез. — Мне надо готовиться к аттестации.
