— Вот. Тебе надо поесть, чтобы успокоить желудок. — Папа ставит передо мной тарелку со стопкой идеально круглых блинчиков. Они пахнут божественно. Не как блинчики сами по себе, а как идея блинчиков. — Только не говори мне, что ты вчера вечером села за руль.
— Конечно нет. Дри меня привезла.
— Дри?
— У меня есть друзья, папа. Что тебя так удивляет? Ты думал, что я ни с кем не общаюсь? Вообще ни с кем? — Я не знаю, почему я ему грублю, но ничего не могу с собой поделать. В кои-то веки я сперва говорю, потом думаю, а не наоборот.
— Нет, просто… Я за тебя рад. Я понимаю, как тебе тяжело.
Я смеюсь — и не просто смеюсь, а хохочу в голос. Конечно, мне тяжело. Уже давно. Даже вчера вечером моя попытка развеяться — впервые с тех пор, как мы сюда переехали, — закончилась тем, что на меня наорала блондинистая психопатка и обозвала меня шлюхой.
— Наверное, я сам виноват, — говорит папа.
— И что теперь? Мы уезжаем?
— Что? Нет, конечно. Почему ты так говоришь?
Его удивление кажется искренним. Неужели он не понимает, что весь Лос-Анджелес слышал, как они с Рейчел ругались? Что в тот вечер на веранде он, по сути, признался, что все это было большой ошибкой? Неужели он не понимает, что я всю неделю морально готовилась к очередному отъезду?
— Вы с ней поругались.
— Мы просто поссорились, Джесс. Это не конец света.
— Но она сказала…
— Я иногда забываю, что ты еще подросток. Но я помню, как все воспринимается в твоем возрасте. Все кажется преувеличенным… я не знаю… более
— Не надо со мной разговаривать как с ребенком, — отвечаю я, может быть, слишком резко и сама понимаю, что лицемерю. Обвиняю его, что он говорит со мной свысока, и при этом веду себя, как типичный подросток. Вся встопорщенная и надутая.
Да шел бы он. Нет, правда. Шел бы он куда подальше.
Папа вздыхает, как будто со мной невозможно общаться. Как будто все дело во мне.
— Она сказала: «Уходи и не возвращайся». Я слышала.
— Прекрати называть ее «она». Рейчел. Ее зовут Рейчел. Люди говорят глупости, когда сердятся.
— И делают глупости, когда горюют. Например, женятся и переезжают через всю страну, наплевав на собственного ребенка.
— Не надо…
— Что не надо? — Теперь я кричу. Уже не могу себя сдерживать. Вот она, чистая ярость. Жгучая, бешеная, беспредельная. Неукротимая.
— Ты хочешь уехать? Что ты пытаешься мне сказать? — спрашивает он.
Я думаю о КН, о Дри и Агнес, об Итане с его синей электрогитарой и небрежным «приветом». Нет, я не хочу уезжать. Но я не хочу чувствовать себя посторонней. Непрошеным гостем в чужом доме. Если меня вырвет (похоже, все к этому и идет), я не хочу переживать из-за того, что испачкаю ванную Рейчел. Не хочу жить в постоянном страхе, что меня вышвырнут на улицу.
Нет, все это неважно. Чего мне хочется на самом деле? Мне хочется ударить его по лицу. Заехать кулаком в нос. Разбить до крови. Ударить его со всей силы и смотреть, как он согнется пополам и завопит от боли. А потом скажет: «Прости меня».
Это новое чувство. Эта дикая ярость. Я всегда находила пути в обход боли. Никогда не ломилась сквозь боль напрямик.
Сейчас папа не кажется мне ранимым и слабым, как в тот вечер на веранде. Как почти каждый день в эти последние годы. Почему я всегда пыталась щадить его чувства? Мои чувства никто не щадил.
— Я ничего не пытаюсь сказать. Ладно, папа, забудь. О чем ты хотел поговорить? — Я сама не заметила, как сжала кулаки. Но ведь я никогда не ударю папу, правда?
— Просто хотел спросить, как у тебя дела. Как в школе, как вообще. Я понимаю, что был сильно занят. И в тот вечер, когда мы сидели с тобой на веранде, я даже не поинтересовался, как прошел твой день. Я потом чувствовал себя виноватым.
— Был занят? Да мы с тобой почти не разговариваем с тех пор, как сюда переехали. Чтобы сосчитать все разговоры, хватит пальцев одной руки.
Ярость никуда не ушла. Вот она. Здесь. Крепкая, жгучая, алая, как вчерашние коктейли. Он вообще представляет, как мне жилось? Забавно, что он решил проявить заботу, когда у меня наконец начало что-то налаживаться. Слишком мало и слишком поздно.
— Я просто… Прости, я не знал…
— Что ты не знал, папа? Что мне было трудно переезжать? Ты сейчас говоришь всерьез?
— Давай…
— Что давай? Поговорим об этом позже? Да, отличная мысль. — Я отодвигаю тарелку, с трудом поборов искушение швырнуть ее папе в лицо, и выбегаю из кухни.
— Неприятности в раю? — интересуется Тео.
Конечно, мы с ним столкнулись на лестнице. Он
спускается, я поднимаюсь, шагая через две ступеньки. Меня трясет от ярости. Во рту горький привкус желчи. Мелькает мысль: а не врезать ли Тео кулаком в челюсть? Подпортить его смазливое личико.
— Иди в жопу, — говорю я.
Он пожимает плечами, ни капельки не обидевшись.
— Тебе идет, когда ты злишься.
