Три правды о себе полностью

Мы снова сидим в «Старбаксе», о котором я теперь думаю, как о нашем «Старбаксе», но Итан об этом никогда не узнает. Он снова взял мне латте, предварительно уточнив, буду ли я то же самое, что в прошлый раз. Он даже запомнил, что я люблю очень горячий кофе. Он проделал все это так буднично и спокойно: сделал заказ, оплатил его банковской картой, — что мне даже не стало неловко от того, что я не предложила сама заплатить за себя. В следующий раз я скажу что-то вроде «Сегодня я угощаю» или «Теперь моя очередь». А может, и нет.

— Согласна. В смысле, поэт из меня никакой. Я пишу совершенно ужасные стихи. Но всегда от себя, своим голосом. Я это я это я. Независимо от того, нравится мне это или нет.

— Роза это роза это роза. Джесси это Джесси это Джесси.

— Ты читал Гертруду Стайн? — удивляюсь я.

Моя мама очень любила Гертруду Стайн, и, когда она заболела, я читала ей вслух только Стайн. В основном «Автобиографию Элис Б. Токлас», но и стихи тоже. «Священную Эмилию»: странную, маленькую поэму, похожую на сбивчивый детский речитатив. Строка о розе как раз оттуда. А не из Шекспира, как я всегда думала.

Теперь-то я знаю. Теперь я знаю много такого, чего лучше не знать. От химиотерапии человек слепнет. У него выпадают все волосы, и он слепнет. Под конец мама уже не могла читать.

Роза это роза это роза.

— Не всю. Только «Токлас». Думаю, нужен большой талант, чтобы писать чужим голосом.

Когда он успевает столько читать? Теперь уже можно не сомневаться, что, если бы я не настояла на том, что мы будем готовить проект вдвоем, он обеспечил бы нам пятерку и без моей помощи. Если подумать, то с моей помощью мы скорее испортим оценку.

— Моя мама преподавала в колледже. Вела курс американской литературы. Она постоянно цитировала Гертруду Стайн. Называла ее ГС, как будто они с ней лучшие подруги. На ее день рождения, когда ей исполнилось сорок, мы с папой нашли ей в подарок первое издание «Мира круглого». Потрясающая детская книжка. Очень редкая и почти неизвестная. Я сама только сейчас о ней вспомнила. — Я смотрю в окно, чтобы справиться со своими чувствами. Я не говорю о маме ни с кем, даже со Скарлетт. И уж точно не с папой. Говорить о ней — все равно что признать, что ее больше нет. Все равно что шагнуть в темноту. Смириться с тем, чего быть не должно.

Но мы говорим о Гертруде Стайн, а значит, уже говорим о маме, и… я не знаю… слова произносятся сами собой.

Итан смотрит на меня и молчит. Я вдруг понимаю, что его не напрягает молчание. Его вообще ничто не напрягает.

Итан это Итан это Итан.

— Я просто хотел сказать, мне очень жаль, что все так получилось с твоей мамой. В школе все знают. Это очень хреново, — говорит он. — Да, это еще мягко сказано. Но ведь правда хреново. Люди умирают, и ничего нельзя сделать. В общем, я просто хотел сказать, что очень тебе сочувствую.

— Спасибо, — говорю я в свою чашку с кофе, потому что не могу смотреть на него. Мне не хватает храбрости поднять взгляд. Я не знаю, что увижу в его глазах — жалость или сочувствие. Но теперь я добавлю к своему внутреннему описанию Итана слова «смелый», и «честный», и еще «понимающий, что к чему», потому что все это действительно очень хреново, и он был первым, кто сказал это вслух. Дома, в Чикаго, все мои одноклассники неловко бурчали слова соболезнования себе под нос — возможно, и не по собственному желанию, а по наставлению родителей, — а потом явно испытывали облегчение: дело сделано, неприятная обязанность выполнена, и можно спокойно жить дальше. Им-то можно. А мне? Но я на них не обижаюсь. Столкнувшись со смертью, каждый испытывает неловкость.

— Да, никто не обязан об этом говорить, но меня бесит реакция людей. Когда случается что-то подобное, все вокруг ведут себя так, словно ничего не случилось. Потому что им неуютно и страшно, и они не знают, что сказать. Если не знаешь, как сделать правильно, это не оправдание тому, чтобы не делать вообще ничего. Вот как-то так, — говорит он. — Что там у нас дальше?

— Дальше… — Я все-таки поднимаю взгляд. — «Я покажу тебе страх в горсти праха».

— Значит, я не единственный ненормальный, который учит наизусть «Бесплодную землю». Эта первая часть называется «Похороны мертвеца».

— Я знаю. — Я улыбаюсь, потому что мне нравится Итан. Нравится, что он ничего не боится. Разве что, может быть, спать по ночам. И улыбка в каком-то смысле заменяет сказанное вслух «спасибо».

— Конечно, знаешь, — говорит он и улыбается мне в ответ.

Прошел час, а мы все сидим. Мы давно обсудили нашу недельную норму — одна страница «Бесплодной земли» со всеми аллюзиями, перекрестными ссылками и возможными смыслами — и теперь просто болтаем. Может быть, становимся друзьями, а не просто напарниками по учебному проекту.

— Ты так и не сказала, как тебе «О-град», — говорит Итан, возвращаясь за столик с третьей чашкой кофе. Он пьет черный кофе. Очень крепкий. Без сахара и сливок. Чистый, ничем не разбавленный кофеин.