Синди прекратил бороться, вздохнул и закрыл глаза. Он так и не получил ответа, но то, что он сумел признаться, грело ему душу. Это было так естественно, что Синди удивился — почему он не сделал этого раньше? Он заснул, по-прежнему чувствуя на затылке прохладную ладонь.
Лица Саймона он так и не увидел.
В зале было неожиданно много людей — по мнению Синди, слишком много для закрытого семинара. Женщины самых разных возрастов окружали небольшую сцену, сверкали украшения в ушах и на пальцах, от переливов шелка и атласа, блесток и стразов рябило в глазах. Редкие дамы в черном смотрелись в этой пестрой толпе, как черные алмазы.
Мужчины собирались дальше от центра зала. Их было меньше, и они вызывали у Синди ассоциации с оцеплением, то ли охраняющим женщин от вторжения извне, то ли наоборот, не дающим им попасть наружу.
Сам Синди в этот день изменил своему стилю, одевшись в обычные брюки и рубашку. Внезапно он понял, что не сможет появиться перед кумиром своих подростковых лет в короткой юбке и блестя, как стробоскоп. Саймон, который дома отвечал на письма поклонниц, спросил, не собрался ли Синди в монастырь искупать грехи. Синди, полностью поглощенный подготовкой к встрече, что-то пробормотал. И теперь он постоянно одергивал рукава рубашки и едва сдерживался, чтобы не теребить ремень. Оказывается, он настолько привык к своим юбкам и каблукам, что теперь чувствовал себя почти так же, как в тот момент, когда впервые вышел в женской одежде на улицу. Он занял место в «оцеплении» и перевел взгляд на сцену.
Квентин появился внезапно, словно он возник из воздуха или мгновенно перетек из-за кулис на сцену. Зал грянул аплодисментами, а Синди замер, жадно всматриваясь в лицо своего примера для подражания.
Квентину было около сорока лет, но он уже начал седеть, и его волосы по иронии судьбы стали напоминать цветом волчью шерсть. Костюм сидел на нем идеально, что делало честь как искусству портного, так и умению Квентина носить подобные вещи.
— Добрый день, — говорил он негромко и спокойно, но слышно было всем.
К своему стыду, Синди не мог потом вспомнить почти ничего из того, что Квентин рассказывал. Синди попросту не слышал. Он только смотрел, и впечатлений от того, что он видел, было слишком много, чтобы оставались силы еще и на восприятие речи.
Квентин был живым воплощением красоты танца и демонстрацией возможностей человеческого тела. Все, что он делал: перемещался по сцене, подносил к губам стакан с водой, отводил со лба выбивающуюся из прически прядь — было изящно и в то же время не манерно, как будто все эти жесты были деталями какого-то отточенного танца. Синди, который в повседневности оббивал локтями косяки, спотыкался, терял туфли и поскальзывался на ровном месте, не мог оторвать от него глаз. Когда-то ему хотелось стать таким же, как Квентин. Теперь, стоя напротив него, Синди понял, что ему таким никогда не стать, даже если вывернуться наизнанку и пытаться контролировать каждое свое движение. Это было попросту невозможно. Как ни странно, открытие не принесло боли, только легкую зависть к человеку, который жил, как танцевал. Квентин что-то говорил, жестикулировал, зал иногда отзывался смехом, но Синди не слышал ничего, а смотрел, застыв, как статуя, и даже моргая реже обычного. В какой-то момент Квентин заметил его сосредоточенный взгляд и приподнял брови, и это немного привело Синди в чувство.
Он очнулся вовремя — оказывается, Квентин предлагал перейти от сухой теории к практике.
— Я устроил все это, чтобы потанцевать в приятной компании — с улыбкой заметил он.
К своей досаде, Синди совсем забыл, что Квентин выступал в парных танцах, а о том, что семинар тоже посвящен танцам для двоих, даже и не знал, и теперь в некоторой растерянности смотрел, как кавалеры приглашают дам. Он был уверен, что при желании смог бы составить достойную пару любой из присутствующих здесь женщин, если она умела двигаться хотя бы немного, но не хотел этого. Память тела никуда не делась, но те танцы остались в его детстве, вместе со сценическим костюмом, блестящими ботинками и запахом духов Эмили и матери. И Синди вовсе не тянуло возвращать прежние ощущения, тем более что следом за детскими воспоминаниями приходили другие, которые вытягивать на поверхность не хотелось. Тогда он отошел в сторону, глядя, как мужчины выводят в центр зала своих ярких партнерш. На месте ведущего ему быть не хотелось, на место ведомого никто не звал — получалось, что он оставался за бортом. Обида на мир подкатила к горлу, Синди нервно поправил волосы.
— Несколько странно прийти на семинар по танцам и не танцевать, в чем же дело? — раздалось у самого его уха, и Синди от неожиданности чуть не заехал локтем под дых говорившему, прежде чем разглядел, кто это.
Квентин возник рядом с ним так же неожиданно, как при своем появлении на сцене. На лице у маэстро читался дружелюбный интерес, и Синди понял, что соврать не сможет.
— Вести не хочу. А меня вести некому, — признался он.
