Квентин пожал плечами, изящно, как и все, что он делал. Этим жестом он напомнил Синди Саймона, но в изяществе Саймона всегда была некая нарочитость, даже если никто, кроме Синди, не мог его видеть. Для Саймона жизнь была сценой, а для Квентина сцена — жизнью, и наблюдать за естественной грацией его движений было восхитительно. Синди понимал, что ведет себя неприлично, когда смотрит во все глаза, но ничего не мог с собой поделать.
— Если дело только в этом, то беда невелика и легко поправима, — Квентин протянул руку, и Синди понял, что умрет прямо сейчас, если только не вцепится в эту руку. Он не рискнул переспрашивать, чтобы не спугнуть удачу случайно. Кумирам детства не отказывают. Разумом Синди понимал, что опытный преподаватель не мог поступить иначе и бросить участника скучать в углу, но то, что Квентин! сам! пригласил его, лишало молодого танцора чувства реальности.
Это оказалось одновременно и знакомым, и совершенно новым чувством. Квентин умел вести, несомненно, но это все, что Синди смог почувствовать с первых движений. А потом они начали постепенно узнавать друг друга, как любовники, впервые оказавшиеся в постели, притираться друг к другу, словно супруги, и то, на что у семейной пары уходят годы, здесь должно было уложиться во время струящейся из-под потолка мелодии. Синди еще удивился, насколько разными у них оказались стили, несмотря на то, что Квентин был когда-то для него примером для подражания. Сравнения оказались бессмысленны, можно было только знакомиться друг с другом, чувствовать, как партнер привыкает к тебе, а ты — к нему. Синди впервые узнал, что значит растворяться в музыке не в одиночестве, а с кем-то похожим на тебя самого. Квентин был таким же, одержимым, Синди понимал это так же ясно, как если бы мог читать мысли маэстро как свои собственные. Только человек, страстно влюбленный в музыку, мог так танцевать, и только прирожденный лидер мог так вести. Отдавать контроль было приятно и так естественно, словно Синди пробыл в роли ведомого с начала своей карьеры. Он невольно снова вспомнил Саймона — тот так же властно вел во время секса, но на сцене они были порознь. Здесь же все было наоборот. Синди вовсе не хотелось после окончания танца затащить Квентина в постель. Ничего более интимного, чем происходящее в тот момент, для них двоих не могло существовать.
Танец закончился, и Синди замер, словно отлитый из бронзы — нога на носке, лопатки сведены, губы сжаты. Квентин выпустил его и только и сказал:
— Хорошо.
Маэстро ушел к другим своим сегодняшним ученикам, а Синди так и стоял неподвижно, и только сердце у него бешено колотилось. «Хорошо» от Квентина стоило трех лет жизни. На следующий танец он не пошел, предпочел отсидеться у бара со стаканом минеральной воды. На этот раз никто ему не мешал. Первый танец с мужчиной он перенес бы, но этим мужчиной был Квентин Вульф — и это было уже чересчур. Потягивая через трубочку воду с лимонным привкусом, Синди чувствовал, как его спину сверлят взгляды: любопытные, возмущенные, завистливые, — разные! Ему было все равно. С ним было тихо оброненное «хорошо», и Синди был всесилен.
Потом, успокоившись, он еще не раз танцевал — взяв пример с Квентина, его стали приглашать. С ними у Синди не вышло того поразительного единения, но все же теперь, избавившись от нерешительности, танцор двигался легко, подхваченный очередным партнером. Теперь он готов был учиться: перенимать не отдельные жесты мастера, но общее понимание его искусства, которое — Синди чувствовал — у них было схожим. Семинар дал ему больше, чем он даже рассчитывал — он думал о встрече с кумиром, а увидел человека, с которым мог бы обсудить свое искусство. До сих пор ему не попадался никто, с кем бы Синди по-настоящему был готов поговорить об этом, будучи уверенным, что его поймут.
«Обсудить», разумеется, было невысказанным желанием, поэтому Синди очень удивился, когда после семинара к нему, уставшему, но счастливому, подошел мужчина, гибкий и высокий, напоминающий угря в человеческом облике, и тихо попросил его проследовать за сцену — Квентин хотел с ним поговорить.
Синди шел за «угрем» и ломал голову, зачем он мог понадобиться Квентину. Их известность и заработки были несопоставимы (признать, что и уровень мастерства — тоже, Синди не позволяла гордость). И Синди был не настолько наивен, чтобы решить, будто за один танец вскружил голову маэстро, который за время своей карьеры успел перевидать немало партнерш и партнеров и еще больше — учеников. Так ничего и не придумав, он шагнул в комнату, где Квентин ждал его. Ждал. Его. В этом сочетании было что-то фантастическое, не имеющее отношение к повседневности.
Квентин скинул пиджак, оставшись в рубашке и черных брюках, и, прислонившись к дверце шкафа, потягивал минералку. Синди снова поразился изящной небрежности его движений. Обычный человек пьет воду просто так, Квентин умудрялся сделать из этого частичку искусства.
Дверь негромко скрипнула, маэстро повернулся и улыбнулся, увидев Синди в дверях.
— Вот и ты. Проходи скорее. Не хочешь воды?
