Синди всегда любил смотреть на то, как танцует Квентин. В его восхищении не было сексуального желания. И даже желания когда-нибудь стать таким же — оно не имело смысла. Можно было хотеть сравняться с маэстро в степени владения своим телом, но стать его подобием… нет, невозможно, да и что хорошего в том, чтобы стать чьим-то клоном. Поэтому в отношении Синди не было ничего, кроме восторга перед красотой и уважения — он прекрасно знал, сколько труда стояло за этим совершенством движений. Впрочем, в танце Квентина Синди видел чудо. А при виде чуда не думалось ни о вложенном труде, ни о репетициях, ни о годами оттачиваемом мастерстве. Хотелось смотреть, внимать и наслаждаться — и это как раз было признаком работы настоящего мастера. В такие минуты Квентин казался сверхчеловеком — и даже зрители притихли, глядя на него. Зато, когда маэстро закончил танец, взмахнул плащом и на сцене погас свет, словно Квентин затушил его своим последним движением, толпа молчала секунду, а потом тишина взорвалась. На сцену снова летели цветы и конфетти. Вспыхнули софиты, и Синди вместе с остальными вышел на поклон. Квентин выводил их, как артистов на спектакле — одной линией, взявшись за руки. У Синди снова бешено заколотилось сердце, когда он слушал овации и кланялся под аплодисменты. На сцену повалились желающие вручить цветы, Квентина завалили едва не с головой, Синди тоже досталось несколько букетов, он улыбался, благодарил, целовал кого-то в щеку…
Последний букет — громадные алые махровые азалии — протянул ему Лиу Вахарио.
— Это было невероятно, — сказал он.
— Спасибо, — ответил Синди, как ответил бы любому другому зрителю, поклонился и пошел за сцену вместе с остальными.
Переодевшись, вся команда Квентина собралась выпить по бокалу в ресторанчике, который по случаю праздника работал круглосуточно. Преподаватели не были так возбуждены, как их ученики, однако удачному выступлению рады были все. Что до Синди, то он чувствовал себя, как наркоман после дозы. Совершенно не будучи пьяным, он был неестественно оживлен, громко смеялся, бурно жестикулировал и даже слегка шатался. Он хохотал над шутками Рэя, поддразнивал Алисию и пикировался с Марией, которая с трудом его выносила, однако в этот вечер никому не хотелось ссориться, так что их диалоги напоминали шуточную дуэль. О Лиу Синди даже не думал — ему не было дела до альбиноса после того, что он пережил на сцене. Даже внимательных взглядов Квентина Синди не замечал, хотя обычно чувствовал подобные вещи.
Он совершенно забыл о своем обещании Джонатану и вспомнил о нем только за полночь, когда их компания собралась расходиться. Движимый раскаянием, он не стал звонить художнику, чтобы не разбудить, но отправил ему сообщение: «Прости, задержался с этим выступлением. Готов приехать в любое время». К его удивлению, ответ пришел тут же: «Приезжай сейчас».
Город притих, когда Синди на такси добирался до дома художника. Мало кто гулял ночь напролет, предпочитая сохранить силы для завтрашнего карнавала, который по традиции длился весь день. Реже попадались веселые компании, пустели засыпанные конфетти и серпантином переулки, по которым уже проходились роботы-уборщики.
Синди ехал, расслабленно откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Он надеялся, что ему хватит сил оценить по достоинству картину Джонатана. Несомненно, Синди ждал окончания работы, и ему было любопытно увидеть результат, но за этот день он пережил столько впечатлений, что боялся, как бы у него не испарились все эмоции до того, как удастся отдохнуть. Но Джонатану он обещал, а художник терпеливо ждал его весь вечер, так что Синди не поехать не мог.
Джонатан встретил его на пороге, одетый на сей раз не в рабочую рубашку в пятнах краски и такие же брюки, а в элегантном костюме, чем танцора немало удивил — Синди бы ни за что не надел дома официальную сбрую.
— Ну что, покажешь мне свой шедевр? — спросил он и подмигнул.
Джонатан кивнул. Он был серьезен и собран, словно отдавал дань важности момента, и эта серьезность в какой-то степени передалась Синди. В студию он прошел почти с робостью. Мольберт с готовой картиной так и стоял посреди комнаты, Синди встал перед ним, и Джонатан снял покрывало.
Если бы Синди сам не стоял часами, позируя Джонатану, он не подумал бы, что на картине изображен кто-то неподвижный. Синди на картине выглядел так, словно шел по своим делам, когда его кто-то окликнул — вот на этот оклик он и обернулся, слегка удивленный и обрадованный, с легкой улыбкой на губах. Синди решил, что Джонатан приукрасил его внешность — танцор никогда не видел такого отражения в зеркале.
А потом Синди заметил, что игра теней и света, которого на картине было так много, что холст казался нагретым, на его спине образует контур крыльев, совершенно незаметных на первый взгляд и с трудом различаемых на второй — так, иллюзия, еле заметные штрихи, мираж, замечаемый боковым зрением, посмотри прямо — и пропадет.
— Почему сложенные? — спросил Синди первое, что пришло на ум.
