Синди вздохнул и шагнул в центр комнаты. Переспорить Фредди, когда она была пьяна, было еще сложнее, чем переубедить ее трезвую, то есть, практически невозможно…
Этот случай не отбил у Синди охоту к переодеванием, зато заставил прекратить отбиваться от помощи Тима. Синди не начал просить встречать его вечерами, но больше не спорил, когда из темноты навстречу ему вырастала крепко сбитая фигура друга. Цепляясь за локоть, обтянутый черной материей куртки, Синди чувствовал себя в безопасности.
За новыми впечатлениями, переживаниями, вечеринками, проблемами семейство и не заметило, как зима подошла к концу. Но она не собиралась сдавать свои позиции так просто: теплую солнечную погоду то и дело сменяли холодные ветра, пробирающие до костей, горожане то спешили убрать зимние вещи подальше в шкафы, то, ругаясь, доставали их обратно; и Синди, уйдя на работу в легкой куртке, возвращался под утро, ежась от холода и сырости, идущей с залива, боясь поскользнуться на покрытом тонким ледком асфальте. Автоматическая система отопления в доме добросовестно реагировала на температуру, и батареи то нагревались, то охлаждались, пока жильцы, посовещавшись, не отключили ее совсем, чтобы избежать поломки. Ночами в квартире становилось холодно, и все семейство куталось в спальники, не высовывая носа наружу. То один, то другой разражался звонким чиханием — по Анатару бродила очередная инфекция, с которой врачам еще только предстояло справиться. «Чихнешь на меня — убью», — предупреждал Синди, которому болеть было ни в коем случае нельзя.
Жители Анатара подхватывали и другую болезнь, обострение которой приходилось на каждую весну и средств от которой не придумал еще ни один врач. В город проникла бацилла влюбленности. Все чаще Фредди притаскивала домой страдающих от неразделенной любви подростков и неудавшихся самоубийц, все чаще Синди слышал с кухни всхлипы: «А я… а она… а он… а мы… а родители…» Истории были разные, но при этом были похожи, как кровные родственники. Рассказов с хорошим концом слышно не было — счастливчиков Фредди на улице не подбирала.
На вечеринках разговоры тоже то и дело съезжали на эту тему. Гости декламировали любовную лирику, пели песни, все больше становилось медленных танцев, воздух пронизывали призывные пристальные взгляды, у девушек — из-под ресниц, у парней больше в открытую. Все чаще можно было, выйдя на кухню или в другую комнату, обнаружить там обжимающуюся парочку. Весенний воздух пьянил и звал на подвиги.
Друзей Синди тоже не миновала эта зараза. Тим ходил, как в дурмане, — он нашел себе девушку, ради которой, по его словам, готов был свернуть горы. Пока же он чуть не свернул вместо гор себе шею, когда полез к возлюбленной в окно, подражая героям старых времен. Отделавшись переломом челюсти, отважный любовник мог питаться только кашей и пюре, Мартина, в честь которой и совершался подвиг, плакала и смеялась, называла парня придурком и таскала ему на работу каши. Тим сиял, как лампа, и поправлял повязку с видом сурового мачо из кинофильма.
Фредди все чаще улыбалась мягко и загадочно, Джу словно нехотя намекала на какого-то парня с ее работы, который по ее словам был дураком, но при каждом упоминании этого дурака, она смущенно опускала ресницы и еле сдерживала довольную улыбку. Даже Тинто, который был слишком флегматичен для активных действий, был взят в оборот ловкой корректоршей из издательства.
Привыкая к работе, Синди сначала ничего не замечал, а потом обнаружил, что остался в стороне от этого весеннего безумия. В его личной жизни ничего не менялось. Можно сказать, что ее и не было, этой жизни. Танцор пытался утешиться тем, что на работе на него смотрят с желанием десятки мужчин, но вскоре это утешение больше стало напоминать издевательство. Да, на него смотрели, к нему тянули руки, его поджидали у служебного входа, надеясь застать врасплох, — и Синди не имел права связаться ни с одним из этих людей, хотя бы заговорить! Вне работы же никто не спешил связываться с трансвеститом, пусть и симпатичным. Хотелось выть и грызть локти, настроение ухудшалось с каждым днем, счастливые лица домашних вызывали приступ головной боли, хотя он пытался вдолбить самому себе, что завидовать — плохо. Синди мрачно думал, что предпочел бы в итоге сидеть на кухне и вздыхать: «А я… а он…» — но прекратить это затянувшееся одиночество!
А потом появился Майк.
