В обычном своем состоянии, не слыша шелеста крыльев музы над головой, Саймон был расслаблен, группу так не гонял и сам ничего не имел против перерывов. Он пикировался с Мелким, поддразнивал Металла, доводил до белого каления Смита и выводил Синди из душевного равновесия, то смеша его, то оказывая недвусмысленные знаки внимания, которые Синди на людях принимать не привык. Певец часто курил в кресле, забросив одну длинную ногу на другую, а на предложение Мелкого поднять задницу и поработать с остальными, вместо того чтобы портить связки, выпускал струйку дыма и туманно заявлял, что сейчас он не готов к таким решительным действиям, а его голосу легкая хрипотца никогда не вредила. Клавишник ворчал, но сердиться на Саймона в таком состоянии было бесполезно и глупо. Он брал свое улыбкой и уверенностью, что их группа все равно будет прекрасна, даже если ее лидер устраивает по десять перекуров за день. Самое смешное, что так в итоге и оказывалось. «Черная Луна» прочно держала свое место в таблоидах, как ни ворчал Мелкий, что слава преходяща и кое-кому надо бы активнее работать, а не только зубами на журналистов сверкать. Он придирался и сам это понимал — все знали, что работать Саймон может, вот только делает это по какому-то никому не известному, включая самого певца, графику. Впрочем, момент он чувствовал тонко: как только вся группа уже готова была послать вокалиста к черту и разойтись, он немедленно включался в работу и уже через пять минут репетиции мелкие неурядицы бывали забыты.
Хуже было, когда на него находили приступы мрачности. В первый раз увидев это, Синди не понял: в чем дело? Он не видел раньше, как только что ведущий себя нормально человек хмурится, начинает говорить отрывисто и неохотно, смотрит исподлобья и в итоге уходит в другую комнату или вовсе прочь от остальных. Впервые это произошло при Синди, когда тот был у Саймона в гостях. Ничто не предвещало грозы, но Блик становился все более хмурым, а потом и вовсе сказал прямо:
— Синди, без обид, но, может, ты домой пойдешь?
Синди так удивился, что даже и не обиделся. Просто собрался и ушел, ломая голову, не его ли поведение послужило причиной такой резкой перемены. Однако на следующий день Саймон вел себя как ни в чем не бывало, на наводящие вопросы не реагировал, и Синди, которого распирало любопытство, решился спросить у Мелкого: в чем дело?!
— А, у него это бывает, — отмахнулся приятель. — Хрен знает, почему это случается.
— И… и что же тогда делать?
— Оставить в покое и все. Пройдет. Можно, конечно, посидеть рядом, пока он в себя не придет, но проще всего оставить в покое. И не лезть — а то и по морде можно словить.
Синди принял это к сведению и только диву давался, насколько же их лидер был человеком настроения. Даже танцору, весьма зависимому от своих эмоций, не приходилось испытывать такие перепады. Уже потом Синди узнал, что в этом подавленном состоянии Саймон писал свои самые мрачные, «темные» песни.
Вскоре Синди убедился, что, давая другу характеристику «ветреный», Мартин выразился очень деликатно. Синди это характеризовал одним емким словом «кобель». Флиртовать для Саймона было так же естественно, как дышать, а объектом его пристального внимания мог стать любой хотя бы слегка привлекательный человек, вышедший из подросткового возраста. Впрочем, от внимания вокалиста хорошели даже дурнушки. Синди только диву давался, видя эти чудеса преображения. Ревновать он и не думал. Они так и не давали друг другу никаких обязательств, более того, между лидером и танцором словно возник негласный уговор: я тебе не мешаю, и ты мне не мешаешь, зато мы иногда отлично проводим время.
— Так и решили? — хмыкнула однажды Фредди, которой была интересна жизнь друга.
— Типа того, — кивнул Синди. — У нас свободные отношения.
— Это отношения? Он спит, с кем хочет, ты спишь, с кем хочешь, вы иногда спите вместе — и это называется «отношения»?
