Но даже если нам удастся освободить Дэвида и всех остальных, мы никогда не сможем призвать Медину к ответу. Нам просто нечем доказать его причастность к похищению. Я бы мог дать показания против него, но это всего лишь мои слова против его слов. Подтвердить мои обвинения не сможет никто. Допустим, я заявлю, что именно Медина похитил заложников и выложу все о «незрячей провидице», Ньюховере и Оделле. Меня не только поднимут на смех, но и заставят заплатить штраф за клевету. Никто из подручных не выдаст его – просто потому, что они ничего толком не знают.
Нет, Сэнди все же прав. Мы можем добиться относительного успеха, но полной победы ждать не стоит. А нам нужна только победа, потому что несчастный малыш сможет вернуться к полноценной жизни, только если Медина будет поставлен на колени.
Я шагал по пустынным улицам, кипя от бессильной ярости. Одновременно мне не давала покоя одна мысль. Что делал Сэнди в доме, примыкающем к антикварному магазину, если это действительно был он? Я восстановил последовательность событий и пришел к выводу, что тот, кто оставил дверь открытой, действовал заодно с явившимся позже мужчиной – тем самым, которого я видел в доме Медины. Выходит, Сэнди имеет дело с кем-то из лагеря противника? Мне это показалось маловероятным, ведь он сам говорил, что Медина представляет для него смертельную опасность, и его единственный шанс уцелеть состоит в том, чтобы заставить Медину поверить, что Сэнди Арбутнот покинул Европу…
Уже укладываясь в постель, я принял окончательное решение: если Медина предложит мне перебраться к нему, надо соглашаться. Так будет не только безопаснее, хотя эта сторона дела интересовала меня меньше всего, но и результативнее. Возможно, тогда я и узнаю хоть что-нибудь о ночном посетителе антикварного магазина.
На следующий день я отправился к Медине, чтобы лишний раз показать, что я просто не могу без него обходиться. Встретил он меня в отличном настроении и тут же объявил, что на пару дней уезжает в деревню. Я был приглашен разделить с ним ланч, и за столом я снова увидел Оделла, который, как мне показалось, изрядно поправился. Взглянув на него, я подумал: «Э, парень, да ты набрал целую дюжину фунтов лишнего веса, а значит, и дыхание у тебя уже не то. Я бы на тебя не поставил и полкроны».
Я предположил, что Медина уезжает отдохнуть – в последнее время он часто выступал в парламенте с речами и, вероятно, потратил немало сил на их подготовку. Но оказалось, что цель его – осмотреть одно из поместий, которым он управляет в качестве доверительного собственника. Я полюбопытствовал, в каких краях оно находится, и получил ответ: в Шропшире. К этому Медина добавил, что ему давно нравится тамошняя природа, и он подумывает, как только появится свободное время, купить себе там небольшой домик.
Каким-то образом это заставило меня вспомнить стихи Медины. Он удивился, узнав, что я знаком с его книгами, и, видимо, счел это еще одним доказательством моей преданности. Я отпустил несколько лестных замечаний и заметил, что даже такой малосведущий человек, как я, не мог не почувствовать их прелести.
Он уклонился от дальнейшего обсуждения своей поэзии, зато произнес то, чего я давно ждал:
– Несколько недель назад я предлагал вам поселиться у меня. И теперь повторяю это предложение. На этот раз и речи не может быть об отказе.
– Это очень любезно с вашей стороны, – пролепетал я. – Но не помешаю ли я вам?
– Нисколько. Вы же знаете этот дом – он огромный, как гвардейская казарма. Я вернусь из Шропшира в пятницу, и надеюсь увидеть вас у себя в пятницу вечером. Мы можем вместе пообедать.
Меня это вполне устраивало – в особенности потому, что оставалась пара дней на подготовку. Медина уехал вскоре после ланча, а я провел довольно тревожный вечер. Мне хотелось повидаться с Мэри, но я решил, что, чем реже мы будем видеться, тем меньше риск, что ее кто-нибудь опознает.
Следующий день прошел не лучше. Чтобы избавиться от беспорядочного потока мыслей я отправился в Хэмптон-корт и поупражнялся в гребле на реке. Потом пообедал в клубе, расположился в дальней курительной и попытался читать книгу о путешествиях по Аравии. Я так и задремал в кресле, а проснувшись в половине двенадцатого, побрел в свою комнату. На полдороге меня перехватил слуга с сообщением, что меня приглашают к телефону.
Это была Мэри. Она звонила с Грейт-Чарлз-стрит, и ее голос срывался от тревоги.
