– Я совершенно уверен, что ты больше не услышишь об этой истории, если, конечно, сам не будешь много болтать. И вот что, Арчи: ты должен мне клятвенно пообещать, что в дальнейшем и близко не подойдешь к этому месту и никогда, ни при каких обстоятельствах не будешь искать встреч с этой девушкой в зеленом. Когда-нибудь я расскажу, почему, но поверь мне, причин для этого более чем достаточно. И еще одно: не вздумай путаться в ногах у Турпина. Я только надеюсь, что из-за твоей вчерашней дурацкой выходки с ним не случилось ничего непоправимого.
Арчи безутешно засопел разбитым носом.
– Знаю, я вел себя, как последний осел. Как только меня выпустят, пойду к старине Турпину и упаду ему в ноги. Но он наверняка жив-здоров. Думаю, его сразу выставили на улицу, и он уже не смог попасть обратно.
Я совершенно не разделял оптимизма Арчи, и очень скоро мои опасения превратились в уверенность. Прямо из больницы я отправился в Карлтон-Хаус-Террас, чтобы повидаться с мистером Виктором. И он сообщил мне, что маркиз де ла Тур дю Пин вчера вечером обедал вне дома и до сих пор не возвращался.
Историю, которую я намерен здесь изложить, я дважды слышал от Турпина: впервые, когда он еще мало что соображал, и второй раз, когда в голове у него кое-что начало складываться. И все же я сомневаюсь, что до конца своих дней он разберется в том, что произошло с ним на самом деле.
У меня до сих пор не было возможности более обстоятельно представить читателю Турпина. Я люблю все, что связано с Францией и французами, но твердо убежден, что в мире нет другой нации, которую обычному британцу было бы так же сложно понять. Я знал, что Турпин бесстрашен, как берсерк, но не лишен того своеобразного благоразумия, которое, по большому счету, делает безумие французов менее опасным безумие англичан. Он был возбудим, порывист, впечатлителен и, очевидно, податлив к внушению того типа, которым обладал Медина. Однако он был предупрежден. Мэри описала ему общее положение дел, и он играл отведенную ему роль послушно, как ребенок в рождественском спектакле. И надо отдать должное его самообладанию: он видел, что его возлюбленная живет слепой растительной жизнью, и для него было сущей пыткой видеть это, но не иметь возможности ничего изменить. Он ни разу не попытался оживить ее память, лишь покорно ждал указаний Мэри, изображая из себя обычного полоумного хлыща, любителя танцев.
Когда Арчи поднял шум и началась свалка, ему хватило здравомыслия понять, что лезть в драку не стоит. Потом он услышал, как Арчи произнес его имя, и понял, чем это грозит, поскольку никто его там не знал, кроме Мэри. В том кругу он был известен как месье Клод Симон из Буэнос-Айреса. Увидев, что его друг бросил вызов боксеру, он ринулся было на помощь, но вовремя остановился и повернул к выходу. Чернобородый смерил его пристальным взглядом, но ничего не сказал. Внизу царила паника. Какая-то девица схватила его за руку. «Сюда нельзя, – лихорадочно зашептала она. – Это облава, точно вам говорю! Хотите, чтобы ваше имя появилось в завтрашних газетах?»
Он последовал за ней в маленький боковой проход, пустой и темный, и там потерял девицу. Озираясь вокруг, он вдруг заметил маленького итальянца, в котором узнал одного из барменов. «Поднимайтесь по лестнице, месье, – посоветовал тот. – Первый поворот налево и опять вниз. Выйдете во двор гаража „Апполо“». Поспешите, месье, сейчас сюда явятся фараоны.
Турпин бросился вверх по деревянной лестнице и оказался в другом коридоре, хорошо освещенном. Там было несколько дверей. Он свернул налево, ломая голову, как бы забрать шляпу и плащ, и беспокоясь о Мэри. Первая же дверь легко поддалась. В спешке он успел сделать пару шагов вперед. Дверь тут же захлопнулась, а он оказался в полной темноте. Турпин обернулся, чтобы открыть дверь, но замок уже был заперт.
Сначала он рассердился, но потом, оценив ситуацию, слегка струхнул. Помещение было тесное, в нем стояла непроницаемая тьма, а душно было, как в сейфе. В ту минуту он больше всего беспокоился о том, чтобы его не застали в танцевальном клубе во время полицейской облавы: если всплывет его подлинное имя, это значительно усугубит вред, причиненный длинным языком Арчи. Но не прошло и нескольких минут, как Турпин сообразил, что, избавившись от одной опасности, угодил в другую, вероятно, еще более серьезную. Он заперт в каком-то дьявольском чулане в доме, чья дурная слава ему хорошо известна.
Ощупью обследовав свою темницу, он обнаружил, что она просторнее, чем ему показалось сначала. Голые стены, голый пол, ни мебели, ни окон. Отойдя от двери, он уже не смог найти ее снова – очевидно, она ничем не отличалась от стены. Вскоре он заметил, что дышать становится все труднее, и слегка запаниковал. Усилием воли он заставил себя успокоиться, потому что знал: если поддаться страху, то задохнешься гораздо быстрее…
