– Да, но руки-то у меня будут полностью связаны. Он будет следить за мной днем и ночью, а я не смогу ни шагу сделать без его ведома. Придется просто сидеть там, есть, пить и щекотать его самолюбие. В конце концов я поссорюсь с ним и проломлю ему голову.
– Дик, пойми, – ты не выходишь из игры. Сейчас многое, если не все, зависит от тебя и от того, насколько убедительно ты будешь играть свою роль. Ты – наш человек в логове врага. Ты можешь узнать что-то необычайно важное. Да, хорошего в этом мало, но ведь это ненадолго, к тому же, другого пути нет.
В этом вся Мэри. Ее может трясти от страха за мою жизнь, но она ни за что не выберет самый легкий путь.
– А вдруг ты что-нибудь услышишь о Дэвиде Уорклиффе? – добавила она.
– Хотелось бы надеяться. И не волнуйся, милая, – я выдержу. Но мы должны позаботиться вот еще о чем. Я буду более или менее оторван от мира, и мне понадобится какой-то канал связи. Ты не сможешь звонить мне к Медине, а я не рискну звонить оттуда. Единственное средство – это клуб. Если у тебя появится необходимость связаться со мной, позвони старшему дворецкому и вели записать все, что ты хочешь передать. Я попрошу его держать язык за зубами, и получу твое послание, когда только появится такая возможность. А я буду время от времени тебе позванивать и сообщать о новостях. Но мне придется быть чертовски осторожным, потому что, по всей вероятности, Медина будет следить за мной даже в клубе. Ты на связи с Магиллври?
Она кивнула.
– И с Сэнди?
– Да, но чтобы связаться с ним, нужно время, как минимум день. Мы не можем общаться впрямую.
– Хорошо. Значит, отныне я – заключенный. Хоть и с некоторыми оговорками. Мы с тобой можем поддерживать связь. И у нас всего три недели.
– Это не так страшно, если б имелась хоть какая-то надежда.
– Такова жизнь, милая моя. Игра не кончена, пока не прозвучал финальный свисток. А вдруг удача улыбнется нам в самую последнюю минуту?…
На Хилл-стрит я прибыл вскоре после пятичасового чая и нашел Медину в курительной комнате. Он писал письма.
– А, Ханней, хорошо, что пришли, – сказал он. – Располагайтесь. Сигары на том столике.
– Удачно проехались в Шропшир? – поинтересовался я.
– Кошмарно. Нынче утром пришлось подниматься ни свет ни заря. Надо было заняться одним скучным, но безотлагательным делом. Да, прошу извинить меня, но сегодня я обедаю не дома. Вечно так получается, когда я хочу провести время с друзьями. Наваливается столько работы, что дохнуть некогда.
Вел он себя радушно, но без былой легкости и блеска. Казалось, он находится накануне какого-то важного события и чрезвычайно занят. Про себя я решил, что это связано с Арчи Ройленсом и Турпином.
Пообедав в одиночестве, я расположился в курительной, поскольку Оделл не предложил мне пройти в библиотеку. Знал бы он, чем я готов пожертвовать ради возможности беспрепятственно обыскать этот дом! Я задремал над «Филдом»[49], а примерно в одиннадцать меня разбудил Медина. Выглядел он усталым, что для него было необычно, а его голос звучал непривычно властно. Он обронил несколько несущественных замечаний о погоде, между делом упомянул о перебранке в кабинете министров, а потом неожиданно спросил:
– Давно ли вы видели мистера Арбутнота?
– Давно, – с неподдельным удивлением ответил я. – Да и как я мог его видеть, если он где-то на Ближнем Востоке?
– Я тоже так думал. Но мне сообщили, что он в Англии. Его видели в Лондоне несколько дней назад.
На секунду меня охватила паника. Что, если Медина каким-то образом пронюхал о нашей с Сэнди встрече в котсуолдской таверне и его поездке в Фоссе?
Изобразить изумление в таких обстоятельствах было нетрудно.
– Он просто сумасшедший! Не может и недели спокойно просидеть на одном месте. Все, что я могу по этому поводу сказать: надеюсь, наши пути больше не пересекутся. У меня нет желания с ним видеться.
Больше Медина о Сэнди не упоминал. Он показал мне мою спальню, спросил, не нужно ли мне чего-нибудь, пожелал спокойной ночи и удалился.
Так началась одна из самых необычных недель в моей жизни. Когда сегодня я оглядываюсь назад, она все еще кажется мне полной несообразностей, хотя один или два факта торчат на самом виду, как рифы среди волн.
Проснувшись на следующее утро под одной крышей с Мединой, я поразмыслил и решил, что он так или иначе начинает меня подозревать. Но вскоре я убедился, что это вздор, и Медина продолжает считать меня своим верным рабом. Но понял я и другое: что-то вызвало у него сильнейшее беспокойство. То ли это был инцидент с Арчи, то ли новости о Сэнди, а может, это было связано с понятным волнением человека, близкого к завершению трудной задачи. Но в любом случае эта его настороженная напряженность серьезно осложняла мне жизнь. Меня он не подозревал, но постоянно держал в поле зрения. Он ничего не приказывал, но время от времени делал предложения, к которым я, в силу своего положения преданного адепта, вынужден был относиться как к приказам.
