Днем и ночью он был занят, и в то же время не отпускал меня от себя ни на минуту. Он хотел знать обо всем, что я делал, и я был вынужден точно и правдиво описывать каждый шаг. Если бы открылась хотя бы самая ничтожная моя ложь, это погубило бы все дело. Поэтому я не рисковал часто посещать клуб – он пожелал бы выяснить, чем я там занимаюсь. Я ходил по тонкому и хрупкому льду, и в конце концов решил как можно больше времени проводить в особняке на Хилл-стрит и выходить только в тех случаях, если Медина позовет меня с собой. Об этом я посоветовался с Мэри, и она согласилась, что это верное решение.
Кроме нескольких горничных и дворецкого Оделла, в доме не было других слуг. Дважды мне попадался на лестнице человек с унылым серым лицом – тот самый, которого неделю назад я видел во время ночного визита в антикварный магазин. Я спросил у слуги, кто он, и получил ответ: личный секретарь, помогающий мистеру Медине в политической работе. Судя по всему, он не жил в доме постоянно, а приходил, когда требовались его услуги.
Мэри утверждала, что в тот вечер на Литл-Фарделл-стрит вторым человеком был Сэнди. Если так, этот тип мог быть на нашей стороне, и тогда, возможно, я мог бы установить с ним контакт. В первый раз, когда я его встретил, он вообще не взглянул на меня. Во второй я каким-то вопросом заставил его остановиться, и он повернул ко мне свое безжизненное, лишенное какого бы то ни было выражения лицо. Я решил, что Мэри ошиблась, ибо видел перед собой настоящего раба, из которого выдавила все человеческое, словно паровой каток, воля его господина.
Зато теперь я получил возможность наблюдать самого Медину без маски. Впечатление, которое он произвел на меня во время нашей первой встречи, снова вернулось, став еще более отчетливым. «Славный малый» окончательно исчез. Теперь за отточенными манерами я видел, что называется, «ребра его души». Мы с ним засиживались в библиотеке до тех пор, пока мне не начинало казаться, что и он, и эта комната, пропитанная древней бесовщиной, – одно целое.
В сущности, в его речах не было ничего необычного. Если бы их удалось записать на граммофонную пластинку, ее можно было бы прослушивать даже в школах для девочек. Он никогда не произносил глупостей или грубостей. Подозреваю также, что ему были чужды те плотские стремления, которые включает понятие «порок». Но я могу поклясться, что самый отъявленный распутник на Страшном суде показался бы человеком безупречной репутации в сравнении с ним.
«Скверна» – вот единственное слово, которым я мог бы описать свои ощущения. Любая мораль была ему абсолютно чужда, а всепоглощающий эгоизм превратил его жизнь в космическую пустоту, посреди которой его неукротимый дух пылал, словно факел. Мне и прежде доводилось встречать плохих людей – таких, чье существование следовало бы по возможности быстрее и без лишнего шума прекратить. Но они оставались людьми, а их звероподобие было всего лишь следствием вырождения человечности. Медина же создавал вокруг себя ледяную атмосферу, в которой ничто живое не могло выжить. Полная противоположность добру, лишенная каких бы то ни было ограничений. Нечто подобное люди веками вкладывали в понятие «дьявол».
Верите ли, бывали дни, когда я ложился в постель, чувствуя себя запуганным до помрачения рассудка. Я испытывал острое отвращение и ненавидел его всем сердцем. Мне давно стало ясно, что он безумен, но это безумие опиралось на отточенную логику и быстрый, как молния, рассудок.
Именно поэтому однажды я почти попался. Случилось это, когда я отправился в клуб проверить, нет ли известий от Мэри, но вместо этого меня ждала там длинная телеграмма из Норвегии от герра Гаудиана. Как только я ее распечатал, рядом возник Медина, который заметил из клубного зала, как я вошел.
Мы с Гаудианом договорились пользоваться простым шифром, и, слава богу, он отправил свое послание не из Мюрдаля, а попросил сделать это друга, живущего в Христиании. Если бы на бланке стоял почтовый штемпель Мюрдаля или Ставангера, моя игра была бы кончена.
Оставалось пойти ва-банк, что я и сделал.
– Надо же! – воскликнул я. – Телеграмма от приятеля из Норвегии! Я, кажется, говорил вам, что собирался в июле порыбачить в Лердале? Я и сам уже почти забыл об этом, потому что запрос отправил еще в марте, а ответ пришел только сейчас.
Я протянул ему два листа бумаги, он посмотрел на место отправлен и сказал:
– Текст зашифрован. Хотите прочитать его сейчас?
– Если вы не против подождать минуту-другую. Это простой код моего изобретения. Расшифрую в два счета.
Мы уселись за один из столов в зале, я взял перо и чистый лист. В шифрах я разбираюсь, и, наскоро заменив значения нескольких букв и цифр, я без особого труда воспроизвел телеграфное послание, а затем протянул написанное Медине. Он прочитал:
