Наконец я остановился у пустого письменного стола. На нем не было ничего, кроме массивного чернильного прибора в виде совы, серебряного подноса с карандашами, ручками, перьями и прочими мелкими предметами, кожаного бювара с чистой писчей бумагой и сшитых в книжку листов промокательной бумаги. Вор из меня никакой, поэтому у меня руки тряслись от волнения, когда, прислушавшись, я стал пробовать один за другим выдвижные ящики стола.
Все они оказались запертыми, кроме небольшого ящичка на самом верху, предназначенного, очевидно, для хранения одной из тех записных книжек большого формата, которые имеются у каждого делового человека. Книжки там не было, зато я обнаружил два исписанных листка.
Оба были вырваны из блокнота-ежедневника с отрывными страницами, и оба относились к одному и тому же промежутку времени – с двадцать девятого мая по одиннадцатое июня. На первом графы, в которых обычно указывают события, были заполнены аккуратным почерком Медины. Однако записи эти были сделаны какими-то значками, напоминающими стенографические. Убористые, но совершенно нечитаемые строчки шли плотной колонкой вплоть до пятницы второго июня. И на этом обрывались. Другой листок выглядел полной противоположностью первому: колонка для записи событий оставалась чистой до второго июня включительно, а все строки со второго по одиннадцатое были заполнены.
Только мгновенное озарение помогло мне понять значение этих записей. На первом листке обозначены шаги, которые Медина собирался предпринять до дня ликвидации, а тот явно был назначен на второе июня. После этого, если все пройдет благополучно, он сможет позволить себе отдых. Но если что-то пойдет не по намеченному, имелся резервный план – именно он и записан на втором листке. Наверняка в этом случае он рассчитывает использовать заложников, чтобы обеспечить собственную безопасность. Эту версию подтверждала и краткая приписка на первом листке напротив даты «2 июня». Всего два коротких слова: «Dies irae»[51], понять которые смог даже я, несмотря на самые скудные познания в латыни.
Дрожь моя прошла, но волнение только возросло. Немедленно связаться с Магиллври? Нет, это слишком опасно… Мэри! Я покосился на телефон и решил рискнуть.
В дом тетушек Уаймондхэм я дозвонился почти моментально. Трубку взял дворецкий Барнард. Он сообщил, что Мэри дома, и через несколько секунд я услышал ее голос.
– Мэри, – выпалил я. – День перенесен на второе июня. Ты поняла? Предупреди всех… И я совершенно не понимаю, почему ты так волнуешься о ребенке! – продолжал я совершенно обыденным, почти скучающим голосом, потому что в эту секунду в библиотеку вошел Медина.
Я стоял по другую сторону стола и поэтому сумел незаметно задвинуть бедром маленький ящик с двумя листками из блокнота. Я улыбнулся и кивнул вошедшему, прикрыв рукой микрофон.
– Простите, что воспользовался телефоном, просто моя жена сейчас в Лондоне и прислала мне записку, чтобы я с ней связался. Она волнуется из-за сына.
Я снова приложил трубку к уху. Голос Мэри звучал надрывно.
– Ты слышишь меня? – перебил я. – Я сейчас в библиотеке мистера Медины и не могу мешать ему телефонными разговорами. С Питером Джоном все будет хорошо. Даже Гринслейд, мнительный, как никто, спокоен на этот счет, так что можешь быть уверена – бояться нечего. Но если ты хочешь посоветоваться с другим врачом – я не против. Но лучше сделать это поскорее, потому что я, возможно, в начале июня уеду за границу… Да-да, очевидно, после второго.
Слава богу, Мэри все поняла.
– Но ведь второе – это совсем скоро. Почему такая спешка, Дик? Я не могу вернуться домой, не повидав тебя. Пожалуй, я приеду на Хилл-стрит.
– Хорошо, – сказал я. – Как хочешь.
Я положил трубку и с усмешкой взглянул на Медину. – Женщины такие паникерши! Вы не будете возражать, если моя жена сюда наведается? Она не уймется, пока меня не увидит. К тому же она вбила себе в голову, что нам необходим опытный хирург, который проверил состояние аппендикса нашего сына. Чушь несусветная, но уж таковы женщины!..
Судя по всему, Медина ничего не заподозрил.
– Конечно. Пусть леди Ханней приходит. Напоим ее чаем. Жаль, что в гостиную как раз сейчас нельзя. Ей бы понравилась моя коллекция миниатюр.
Мэри появилась через четверть часа и справилась со своей ролью просто блистательно. В особняк Медины буквально ворвался эталонный экземпляр взволнованной и глуповатой матери. Глаза у нее были припухшие, словно она недавно плакала, кроме того, по дороге ей удалось сдвинуть на бок шляпку и растрепать прическу.
