Шаг за шагом понемногу восстанавливая то, как ирны проникли на станцию, как пробыли на ней некоторое время, а потом расстались: посланник попал на борт золотого шара «Эпиметея», а девчуля — в темноту пакгауза, на долгие четыре года отправляясь спать и видеть сны.
Они отследили все перемещения Превиос, сменных астрогаторов, от них дальше по цепочке к группе доктора Ламарка и смертничкам майора Томлина. День за днём паутина сплеталась всё плотнее, увязывая между собой контр-адмирала Финнеана и адмирала Таугвальдера, Воина, Кабесинью-второго, сира Ван Дийка и далее через толщу пространства протягиваясь к Семи Мирам, Конклаву, Большой Дюжине и, минуя тихий Имайн, к Старой Терре.
Но чем больше они погружались в этот водоворот взаимосвязей и планов внутри планов, тем больше Судья продолжал убеждаться — дело тут нечисто. И не потому, что слишком уж витиевата и распространена оказывалась сеть предполагаемого заговора, а всё по той же причине. Чем дальше им удавалось закопаться в дебри архивных записей, тем сложнее было избавиться от наваждения фрактального расщепления причинности.
Одни и те же события повторялись, но не в точности, другие же напрочь стирались из временной линии в тумане декогеренции, и со временем Судья всё крепче уверялся в том, что никакими изощрёнными усилиями со стороны, от кого бы они не исходили, нельзя было добиться подобных результатов.
Это было не подделать.
Никакой ирн не был способен столь ловко и незаметно обходить защиту внутренних сетей, причём так, чтобы это не насторожило бортовых кволов. С самого начала задача была поставлена неправильно. «Слепые пятна» в архиве не были плодом чьих-нибудь злонамеренных действий. Они появились сами собой. И Судья уже догадывался, почему.
Однажды, когда они обсуждали с её светлостью очередной эпизод их совместных изысканий, ему показалось уместным попросить бортового квола включить запись происходящего в каюте. Не то чтобы Судья спешил засветиться во плоти перед Кабесиньей-третьим и его коллегами, но сила любой теории — в её предсказательной способности. А значит, нужен был опыт, который в случае неудачи доказательно бы фальсифицировал его теорию. Вот сейчас, он отмотает запись и…
Ничего не было. Видеоряд обрывался ровно в момент появления девчули. Слепое пятно по-прежнему было привязано к ней, в точности как это происходило с архивом. Так вот почему Даффи не смог заранее выяснить, кто в саркофаге. Эти данные не были стёрты. Они никогда и не существовали.
Только Судья обернулся к её светлости, чтобы рассказать о своей находке, но тут же прикусил язык, встретив её взгляд. За те долгие дни, что они провели вместе, он уже научился читать выражения лица ирна. Всегда насмешливое, всегда презрительное. Гневливое, рассерженное, любопытное, насупленное. Никогда оно ещё не было вот таким. Собранным. Сфокусированным. Нацеленным.
— Что случилось?
И тут же по пустым галереям «Тсурифы-6» пронеслась тревожная сирена.
— Ваша светлость, сейчас самое время рассказать всё начистоту. Ну же!
— Я знаю не больше вашего. Только что у пределов ЗВ станции спроецировалась в субсвет астростанция «Эпиметей».
— Это значит, вы зря беспокоились? Ваша посланник нашлась сама собой?
— Дело в том, что я вижу множественные сигнатуры.
Час от часу не легче. Так вот почему сирена.
— Но откуда… ладно, к чертям космачьим, говорите уже хоть что-нибудь! Вы же хотели минимизировать ущерб!
«То, что предполагаю я, заведомо отодвинет ваши внутренние конфликты на второй план, уж можете мне поверить». Так она сказала при их первой встрече.
Девонька, словно разом перестав к чему-то прислушиваться, кивнула:
— Это экспедиционный корпус Ирутана. И прибыл он сюда по мою душу.
Квол был всеведущ.
Его ку-тронные цепи на уровне собственной базовой архитектуры воспринимали физическую реальность не как набор разрозненных фактов, а во всей его холистической полноте. Не определённый инфоканал, но вся одновременно звучащая в эфире вязь оптических и радио-сигналов. Не однопоточный фид дискретных состояний на воротах разрядника, но многомерный пульсирующий образ энерговооружённости «Тсурифы-6» как единого целого. Не судьба одинокого потерянного пассажира в толпе, беснующейся у наглухо задраенной гермодвери пакгауза, но сама эта толпа — многоликая, непознаваемая, и, одновременно, легко управляемая в целом.
Квол жил в этом мире шепчущих, вопящих, требовательных и взаимно противоречивых инфопотоков.
В каком-то смысле только они для него и существовали.
Быть может, где-то там, далеко-далеко, в другой вселенной, за всеми ними стояла какая-то иная реальность. Какие-то живые люди. Какое-то материальное железо. Какая-то объективно обусловленная математическая физика.
Его не интересовали все эти абстракции, настолько они были от него бесконечно далеки.
