В яблочко! Вот к этому «фольксваген» аккуратно и подводил – вот она, возможность прочесть лекцию и наставить машинного собрата на истинный путь. Как сладка жизнь. Херби на лету собрал воедино все свои мыслительные способности и красноречие. С чего ж начать? Он откашлялся, изготовившись к выступлению.
– Пустота… – Фары его затрепетали. Сноп солнечного света омыл его теплым своим сияньем. – …есть то, что стоит между «этим» и «тем». Пустота всеобъемлюща, у нее нет противоположности – не существует ничего такого, что исключает она или чему противостоит. Пустота – живая, ибо из нее являются все формы, и кто б ни осознал пустоту, он полон жизни и силы, а также любови ко всему…
– В чем разница между евреем и пиццей? – перебил его Курц, многозначительно подмигнув на свой несомый груз.
–
– Пицца, – пробибикал паровозик, – не орет, когда суешь ее в печь. – Свисток его дунул матросскою волынкой.
– Что за солнечный денек! – продолжал паровозик. – Ты знаешь, я становлюсь собою, лишь когда смотрю
– Тшшш, бога ради, чтоб только Менг не услыхал, что вы так говорите. – Херби встревоженно приподнял зеркальце заднего вида, тщась разглядеть, по-прежнему ль спит получеловек. Тот спал.
Утопающее белое дитя – хрупкая Персефона в кишках Преисподней.
Благодаря тому, что он был с Менгом и Экером, Херби теперь начал подозревать, что всё не так, как оно должно быть.
Дабы поставить положение в перспективу, Херби читал «Человек ли это?» Примо Леви и «Брекинриджа Элкинза» Роберта Э. Хауарда, проворно проглядывая перемежающиеся страницы книг в попытке лучше понять ту землю, что ныне медленно ему открывалась.
– Да ладно, чего же ты хочешь? Не могу я весь день с тобой тут пыхтеть. – Изнутри разгонявшегося паровозика донесся шутливый толчок. Херби ощутил движенье в том его нутре, где шевелилось злонамеренное насекоморфное существо. На себе он почуял взгляд холодных глаз. Щелкающие ноги паровозика задрожали. Сквозь отдушины на подножках выдавились крохотные рудиментарные вымена. Из топливной трубы локомотива выстрелило голым евреем, тот взлетел на двадцать футов в небеса, после чего врезался в ствол липы.
Выхлоп Херби сочувственно щелкнул.
С востока налетел кольцехвостый циклон, взметнув змеиный аркан евреев меж землей и тучей, – он направлялся к участку храненья в Собиборе.
– Вам известно тут хорошее местечко для пикника? – привлекательно осведомился Херби.
– А чего ж сразу, как есть, не спросил? С каждой секундою мы все дальше отъезжаем от места околдовывающей красы. – Из Царя Курца метнулся удовлетворительный гудок зеленого дыма. – Каждый день мой кузен Рафаэль, итальянский буксир, подведомственный Бенито Муссолини, возит счастливых отдыхающих гуляк по великолепной гавани Бельзена-Бергена. Море там – вороненой синевы, как горящий уголь, пляж песчано-бел, что тебе изысканнейший труп, а галька чище обглоданной кости. Ловишь картинку? О да, Рафаэля поистине осенило балдахином медленного времени. – Паровозик говорил доверительно, а затем прибавил: – Как хотел бы я выйти на пенсию со службы у
– Благодарю вас за совет, – официально заявил Херби, уже удостоверившись, в какой стороне залегает Бельзенская гавань, –
– Не стоит благодарности, жопа с дыркой. – Едва ли глянув на машинку, Царь Курц погнал себе дальше. Несколько мгновений Херби висел над пролетавшими под ним открытыми платформами евреев.
Ближе к концу состава мчались запечатанные товарные вагоны, превращенные в амбулаторные тюрьмы: в них содержались прессованные евреи из Салоник. Затем – опять открытые вагоны для сыпучих грузов, по большей части – плотно упакованные толпами живых евреев. Группами пели они на идише. Завидя Херби, они грянули веселый напев:
Последний вагон без крыши занимала крокодилова линейка изголодавшихся евреев – они трусили оквадраченными кружка́ми. Вниманье Херби тут же захватила самая сказочная на вид еврейская принцесса, что он в жизни своей видел. В ней наблюдалось изобилье костей – будущая мать Страйсэнд. У нее были такие огромные, сияющие, сластолюбивые глаза, от каких у него всегда начинало сильнее биться сердце.
