В Фёрмэне, Южный Тирон, за Бобби Сэндза проголосовало зо ооо. Помогло ли это, когда предстал он пред Джином Саладином? Хоррор всегда ценил добрую шутку; Железная Леди, атраментальная, електрицкая Мать Скорпионов, торговая агентесса тестрального дигитального ангста, содомическая и зоофильная.
Да-с, сударь мой, Шуткомайстеры способны зализать в жизнь реальные адища, говно вопрос, быдлянин.
Воздух возбудился дальним грохотом.
Он глянул в сумрак. Пористее для воображенья. Простофилей дважды он не будет. Расправив свои этиолированные очертанья, рукам он позволил снова вяло утопнуть в карманах.
– Я не принес никакой замши. – Голос его был низок, выдавая в себе безмозглый гул.
Из облекающего сумрака он услышал ответный «щелк» – словно из тела резко вывернули косточку.
– Но не беспокойтесь. – Это он выкрикнул громко. Бритва его утешительно и туго гнездилась у него в кулаке. – Мой тестер гемоглобина тут.
Он ощутил, как сквозь его черепную коробку проносится прилив крови, и по губам его сочится красная струйка. Густые дредлоки побрякивали вокруг его угрюмых черт, едва не облачая собою всю его главу. Воздух, расталкиваемый пред ним, был сыр, зловонен, как надушенный мускус обезьяны в клетке. Что-то спешно подступало…
– Безумный Том Бедламский. – Радужки Хоррора закатились под свод его черепа. – В нескончаемой вековечной милости своей.
Рассеянно принялся он подслушивать за собственным своим умом, а тот широковещал бессвязный эллиптичный гомон на той частоте, к коей у него редко бывал доступ.
(Дабы заглядывать так далеко в будущность он воспринимал собственную спину слишком далеко вперед чтоб навсегда удержать собственную жизнь чтоб самому себе ответить на собственный Пентрэвис Пендрагон Пендлбёри так трудно что он не мог разглядеть столько своей жизни чтоб удержать достаточно так переживал что не способен призвать собственную жизнь к его ответу к его молитве удержать вниманье на его ответах удержать слово достаточное для того чтоб удержать свою жизнь никогда не видеть а уж тем боле не ухватить я держу волны довольно никогда не рассматриваю жизнь твою в понятьях столького оголенного никогда и в глаза не видал собственную жизнь свою дабы жизнь поджигать я никогда не смотрю как она искупает поэтому ответь на это завтра я никогда не вижу столько беспокойства за его дыханье я б нипочем чтоб держать шляпу страсти я страсть я обретаю радость на Небеси я прозреваю мышат-слепышат я никогда не могу видеть свою жизнь Эфесским навеки эскалопом дабы держаться за ожог повсюду навсегда.)
Банальность его потрясла.
– А вы чудак, Хорэс. – Голос лорда Хо-Хо раздался, как пощечина. – Доводите себя невесть до чего из-за пустяков. В чем беда-то? Вы выиграли…
Из сумрака поспешно выскочила белая штуковина. На Хоррора она налетела так быстро, что он не увидел ничего – лишь смазанный образ кости. Он вымахнул свою бритву и исторг дорожку слабой крови из силуэта, который уже скатился, цокая, ему по спине. Казалось, штукенция впилась зубами ему в куртку, и он изогнулся, стаскивая с себя одеянье. Оно упало на пол. Хоррор отступил на шаг и чиркнул лезвием вперед. Вокруг него затанцевали серые волосы и покрытье шкурки. Он перевел взгляд вниз. На падшей куртке его, обнимая ее, свернувшись эмбрионом, лежала истощенная изможденная фигура человека. Погребальная фигура, обернутая в куртку, в зародышевой хватке.
– Земля Манделы! – воскликнул Хоррор. Экзотические анютины глазки, настурции, морские анемоны. Флора и грибы полуночного солнца. Этиолированные духи и отсеченные головы. Электронные обезьяны.
Обезьяно-троника. Клей. Утиные пресервы, обогащенные
– Лишь налейте мне рюмашку Стар-Златого Арманьяка, – хмыкнул Хоррор. – С его букетом давленого кармелского чернослива. – Ноздри его расширились, дыханье поступало тяжкими рывками.
На него кинулась еще одна белая фигура, суетясь поближе к земле. Хоррор поначалу думал, что это пес-альбинос, потому выкинул вперед ногу. Но то была женщина. Он попал ей в ребра, и она опрокинулась набок. Какой-то миг ее изнуренное белое лицо с большими скорбными глазами впитывало его. Один проворный взмах бритвою закрыл ее.
Хоррор выпел:
В голове Хоррора звенели ирландские волынки.
– Хорэс, вы что это делаете? – Озадаченный Уильям Джойс наблюдал за тем, как Хоррор выписывает пируэты, изрекает белиберду и сам с собою танцует. Лишь тревожное присутствие двух бритв с костяными рукоятками отделяло эту сцену от фарса. Хоррор передал слишком уж много домовин.
