Частенько вставал он с утра пораньше и неуверенно становился в воздухе Биркенау, противостоя ледяным ветрам, что проносились меж бараков, внутренне готовя себя к задаче грянуть в утренний колокол, прекрасно зная, что меланхоличные перезвоны его ужасом разбередят прерывистый сон лагерников, приращенцев и лежней, издыхавших на своих шконках, начеку даже к малейшему проявленью сочувствия. Те же, кто лежал на нижних нарах, мертвые, как бараньи отбивные, ночами утапливались нескончаемым паденьем экскрементов, сочившихся с уровней над ними.
– Гореть буду в аду – но гореть я хотя бы стану за Хитлера.
Намертво в полночь того Рождества Экер – подбородок его покоился на костлявых руках – наблюдал из окна своей спальни за звездозаполненными небесами: те мерцали над ним, как волшебный плащ Менгеле. На живые миры Барсума, Оза и Мелнибонэ падали снежные хлопья. Ожидая, он слышал, как резко вдыхают воздух человечьего мира Легкие Функционеров, и внутри ему становилось тепло. Сколь ужасна ни была б эта земля, в ней еще оставались приключенья для дерзких сердцем и истинных намереньем. Вскоре, рассчитывал он, Планета Аушвиц возобновит свою орбиту и вернет земле страдающее красное свое благословенье. Тогда они с Менгом вновь станут блистающими существами в нужном времени и, что гораздо важней, в нужном месте.
– Ты меня понял? Дионис против Христа.
Книжное производство по стандарту военной экономики.
Книга сия оттиснута в полном соответствии с одобрен ными свыше требованьями экономии.
Особое спасибо Джону и Морин Дэйви – и нашему доброму другу Крису Гуидио.
Для Силвии.
Друзья, коль вы взялись за ету книгу,
Не стоит в ней искать дурные фразы
И рожу корчить, как гнилую фигу:
Ведь нет в ней вовсе никакой заразы,
Да и к добру ведет она не сразу…
Я взял на себя смелость подписать сию книгу своим именем, хотя даже поверхностное ознакомленье с нею ясно проявит в тексте почерк и рассудок лорда Хоррора. Объяснить етого я не в силах. Долгие часы сидел я и записывал сию зловонную историю неуместного бахвальства в полном одиночестве.
И вот с говорильнею покончено, слово письменное – единственный способ выраженья, что мне остался. Поетому и начинаю я рассказ.
Не в силах припомнить – после такой-то вечности – точную дату своего «рожденья», ибо родился я в полной готовности и уже купаясь в сияньи эрзац-юности, когда приобрел за пенни свою первую «ЧОРНУЮ РУБАШКУ» у Озуолда Моузли[2].
Тем утром он в первый и последний раз поименовал меня «сэром».
Но что было, то было. Я восхищался стоявшим предо мною человеком, который протягивал мне теплую руку и засим крепко схватился за мою.
По извращенному капризу я вырядился в кайзеровы цвета – мундир из спермы, шелка и пряностей, пошитый мне на заказ «Красавцем и Перчаткою» с Бонд-стрит, а на голове у меня имелся лихой гусарский кивер с пером.
– Ваша репутацья вас обгоняет, сэр, – сказал Моузли, и в голосе его слышалась некая толика иронии, хотя тоном он говорил вполне дружелюбным.
– Мартышку узнают по окрасу, – отвечал я. Во мне жило яростное желанье. Однако же я сокрыл страсть свою манерами.
Моузли цитирует Байрона – сие не удивляло (меня). Сам я больше склонялся к Вергилью и Горацью. Эта причудь, полагаю, поначалу нас и связала.
– Верней сказать – откуда вы, – подхватил я, приуготовляя собственную руку, – и где расписаться?
