– Запад будет сражаться за Хитлера… не бросать вызов… не анализировать. Произойдет Новый Порядок Хитлера… не так, как сего обычно слепо желают массы.
Крохотные частицы горячей тянучки принялись заляпывать собою стекло, и я рискнул бросить взгляд на Моузли, который, говоря, не отрываясь взирал на то, что за окном. Его окружали товарищи, тени их подкрашены, казалось мне, даже в ярком солнечном свете, краснеющим угольным огнем. К нему подошла Маргарет Уайт. Слова его парили в воздухе вкруг нас, и тут я поспешно возобновил собственное дежурство.
– Слепой расистский ужас жив в каждом соседе. Гуманизм со своей стороны винит в сем Хитлера… и по той же причине – забыть. Антихрист позволяет как жертве, так и гонителю покоиться во сне. Хитлер… залегает в ране сердца всего человечества.
В тот же миг еврей вспыхнул и обрушился на нас. Кабинет омылся техниколором – тем ярким мертвенным веществом, что так усугубило «Унесенных ветром». Сказать по правде, огнь его был неземен, и души своей ради я отпрянул, однакоже прежде успел заметить то безумное еврейское лицо: оно пылало.
Поскольку я никогда особо не доверял размышленьям моих собратьев, последствья их кончин не влекли никаких во мне угрызений. Одним недовольным меньше будет занимать место, оставленное для тех, кто лучше него, дабы они могли потягиваться. (Мышцы моего плеча дернулись быстрым рефлексом.)
Но с этим парнягой – меня тронуло нечто близкое жалости. Быть заключенным в кокон тянучки, облекавшей собою всю кожу, отчего растягиваются часы, кои ему приходится гореть, – сие демонично. Тут чувство гумора Гран-Гиньоля далеко заходит. (Невольная улыбка вкралась мне на лицо.)
А внутри того огненного болида человек был жив. Ирисочный астронавт повернул ко мне еврейское свое лицо, языки пламени лизали его отвисшие щеки и волосы – он был почти что ал, – а капли карамели и живой ткани кусками коры, вихрясь, отлущивались от него. То изливалась вся его сущностная еврейскость.
А затем, показалось мне, пока он несся, горел и ржал по-над площадью Св. Питерлу, он вдруг почорнел!
Хорошо известен тот факт, что еврей – нестойкое сочетанье множества нацьональностей. Три основные расы на земле бурлят в еврее в первобытном своем противостоянье. В тот миг, когда он с ревом пронесся мимо, меня затопило этим ошеломительным и темным физиогномическим выраженьем. Как бы близясь к сверхвозгоранью, черты его негрифицировались. Волосы закурчавились, губы потолстели и отяжелели; сей талмудический нос его значительно приплюснулся, а глаза, раскосые чуть ли не по-монгольски, бросили в мою сторону обманчивый взгляд назад – и вот уж пролетел он по Моузли-стрит к Садам Пиккадилли.
Стоило еврею врезаться намертво в самый центр Мэнчестера, последовал спорый взрыв.
–
– Горящий еврей на Утке стоял… исходом и кипенью крови истекал, – процитировала мисс Уайт, просеивая свою позицью согласно моей.
Встречной тягой воспламенило улицу под нашей конторой, и клочья деревьев и кустарников, выдранные из Садов Пиккадилли, с грохотом обрушились одесную от нас на площадь Питерлу. Отсеченная человечья конечность, похожая на зажаренную ягнячью ногу, громыхнула о подоконник, и стекла заволокло паром. Я поистине мог слышать, как потрескивает и шипит ее жар. Очевидно, при взрыве погибло довольно людей. Клочки драной одежды, несомые взрывною волной, усеивали всю площадь – должно быть, все портные Мэнчестера до единого теперь имели хотя бы по одному одеянью их работы на открытой выставке!
– Клянусь жизнью моей Тетушки Ады, сие было гораздо лучше Белль-Вю в Ночь Гая Фокса! – вскричал я, после чего тут же пожалел о несдержном своем энтузиазме. В смешанном обществе никогда не годится проявлять свои чувства, а еще и потому, что мне доказать себя покамест не удалось.
Сэр Озуолд подошел непосредственно ко мне.
– Видите, чего достигла ваша подпись! – Он помахал Нацьонал-Соцьялистической бумажкой, несшей на себе мое имя. – И так быстро. Те совершенные существа, что, быть может, известны как Ариософья Арьев, с каждым днем все ближе.
Затем Томми Морэн – я не заметил, как он покидал наше общество, – вбежал в кабинет с иеровоамами шампанского вина под каждою своей увесистой рукою. Бутылки он разместил на столе пред нами.
– Так точно, – приветствовал он нас с теплым удовлетвореньем, сметая на пол собранье безделиц, – теперь Движенье можно офицьяльно крестить.
Пока мисс Уайт извлекала по картонному стаканчику для каждого, сэр Озуолд откупорил шампанское. В каждый стаканчик он налил по доброй полумере. Подмигнув мне, засим он понял свой сосуд.
– За нашего нового члена – лорда Легкого!
Стало быть, одна из моих кличек пристала. Однако то отнюдь не оказалось неприятным варьянтом истинного моего титула. Я тут же принял подразумеваемый комплимент.
– За лорда Легкого. – Маргарет Уайт присовокупила свой стаканчик к тосту и наклонила его в мою сторону. – Легкое Англии!
– Самое Легкое Англии, – сказал Джон Бекетт, подчеркивая мою пророческую функцью.
