– Волною Гридли… – Моузли, освободив меня, гордо указал жестом на крупный и современный беспроводной приемник в стиле
– Ето как?
– Как ето? – передразнил он, отнюдь не зло, но, скорее, дабы предъявить мне дистанцию меж нами. – Вы явно не читали «ЧОРНУЮ РУБАШКУ» со всем тщаньем, Легкое Мое.
Говоря, он смотрел на пылающий угль; щеки его рдели, а в глазах, казалось, отражалось вздымающееся пламя.
В глазах тех виделось тавро негодяйства.
У греков есть такое слово – ФОБОС: ужас. Моузли, когда на него снисходило вдохновенье, умел сгущать фобос в живом воздухе окрест себя. Я наблюдал проявленья такого на недавних митингах Движенья – в спортзале Бэттерсийского Политехникума, а также в Колледже Св. Игнация Лойолы, заправляемого иезуитами, в Стритэме. Там
Кратчайшее расстоянье между шутом гороховым и господом богом – радуга.
Сцены, не весьма отличные от шумного веселия и бездумных манер окружавших меня, подумал я. Великолепный Томми Морэн смылся ко мне поближе. Потряс меня за руку (снова) и убедительно заговорил о «Чандалах» и их воздействьи на Рэмзи Макдоналда и Херолда Макмиллана, об их растратах средств Соцьялистического Союза и неподобающей спешке, с коей они влекли нас в очередную мировую войну. Он был искренен, однако наивен, и я дал устам его передохнуть крупным стаканом виски «Ранние времена».
Дабы придать нашим жизням смысл, всем нам приходится кого-нибудь презирать. Рассматривать наших собратьев как существ доброжелательных есть расписываться в собственной бесполезности.
С беспечною легкостию Томми вновь наполнил стакан, а после, несмотря на тик, коий подергивался в углах его рта, медленно опустошил его.
Теперь мы разговаривали в общем, один с другим, – и тут слышимы стали приглушенные перезвоны человечьих пыток. Исходили они из-за толстой дубовой двери, уводившей в прихожую конторы.
Дверь неистово распахнулась, и возник какой-то старый хрыч, сопровождаемый несколькими личностьми и весь облитый серыми теньми. Посреди сей группы удерживалось нечто, принятое мною поначалу за громадную бритую собаку: бледная кожа вся исполосована была почти что раскаленною кровию.
В старике я признал мистера Бена Браерли, секретаря Соцьялистической Мостонской Ложи, чье место встреч по адресу Мостон-лейн, нумер 325, – Имперский Дворец Метропольи – я не так давно посещал.
ИДМ, как его называли местные, располагал причудливою репутацьей: в нем пропагандировалась политическая риторика, а само помещение также служило Зинематоном (сиречь «блошатником»), специализировавшимся по дешевым вестернам, демонстрируемым на его большом Кинематографическом экране.
Заходишь туда – и выезжаешь.
Стоило мне взгромоздиться на сцену ради произнесенья своей первой речи, меня тут же сбило с панталыку зрелище стен, увешанных огромными обрамленными фотографь ями (многие автографированы) Джонни Мэка Брауна, Роя Роджерза, Улюлю Гибсона, Заката Карсона, Чарлза Старретта в роли Пацана Дуранго и Джока Махоуни в роли Хребтового Объездчика.
Натиск нежданных и новых условий никогда не ошеломлял меня и не парализовал. Николи не медля воспользоваться ситуацьей к собственной выгоде, я просоответствовал случаю и сымпровизировал речь, кою впоследствии опубликовал под заголовком «
Казалось, миновало беспредельное время, покуда Бен Браерли с компаньей не спустились по лестнице и не вылились в центр комнаты. Возбух тихий ропот удивленья.
Как бы в опьяненьи, сам Моузли, сызнова воссев и опершись спиною о рояль, одну ногу закинул накрест на другую. Вяло воздвиг он свой стакан на клавиатуру.
Бессчастный тяф донесся от собаки, и я убедился, что первая моя оценка не оказалась ошибочна. Собаку и впрямь побрили – не слишком-то и тщательно притом. Хотя существо сие определенно принадлежало к семейству песиих, туша его, габариты и чистый делюкс, им излучаемый, придавали ему внешность мутанта-альбиноса, однако отчего-то доброкачественного и беспомощного.
