Сквозь Хитлера струилась боль, нескончаемая. Казалось, плоть и кости его тела между промежностью и основанием его фаллоса – в хватке закованного в латы кулака. Под собою он смутно замечал, как в безумном бреду своем ворочается Разящая Рука. Луна оставалась всего-навсего треснутым зеркалом спиралей и башен. Пот мешался со снегом.
– Наконец-то, – проворчал Хитлер, – заканчивается моя
Он был стручком, отторгаемым от стебля ядовитого цветка. Судном, покидающим звездный корабль. На его нагом тулове лопались пузырьки спермы, их мандариновые и абрикосовые сердцевины заполняли пористые дыры его кожи. Жгучая боль в промежности едва ль облегчалась диким натиском снега, сдуваемым с Альп за Луною. Когда миновал он последний слой туч, окружавших Землю, – когда притих даже далекий рокот Разящей Руки, – случился великий выверт. Он ощутил, как кровь отпала от пореза в его туловище. Казалось, что кожа его складывается снова и снова, словно вокруг его раны смыкались цветочные лепестки. Хитлер отплыл на свободу от главной жилы Старины Разящей Руки.
– Поистине мы
Через небеса, колеблясь, перемещалась снежная луна. По ее же траектории за нею кралась волчья луна. Вселенная бежала черным, пурпурным и оранжевым. Солнце низко развесило тонкий свой полумесяц над розовым закатом. Лимонные облака сложились в ятаган. В шестистах милях над землею магнитные частицы кровоточили сквозь Зоны Ван Эллена, к северу образуя Аврору Бореалис, и цвет ее был преимущественно кармазинным, к югу – Аврору Австралис, и ее цвет был преимущественно кроваво-золотым. Отбившийся от нормы источник со льда внизу подавал в Авроры волны света, неуравновешенного и мертвого.
Последовательность небес перемещалась пьяными турбулентностями. На базе Северного полюса в свете Бореалис, на фоне снега с напряжением сияла конусоглава Старины Разящей Руки.
Срубленная, насытившаяся, мучимая туша его раздулась на много миль тундры, и Разящая Рука позволял ее энергии стекать впустую. Мертвые животные и птицы, высосанные из воздуха всего мира, были замерзшими щепками в тесте его плоти. В небе висело бесчувственно кварцевое солнце, чуть не мертвое, слишком слабое, дабы питать горючим ономатопоэйную длину Разящей Руки.
Свет от луны – цвета пенициллина, изменчивый, будто ртуть, стекал в единственный разумный глаз Разящей Руки. Глаз этот, крупный, как сосок из гофрированного коралла, слал реактивные струйки молока в откидную челюсть рта Разящей Руки. Язык Разящей Руки, полный податливого мясного сока, тупо наваливался на его скошенные зубы.
Почти все его тулово, свернутое кольцами, лежало погребенным в эпидермисе мира. Оставшееся сверху оседлывало океаны, оборачивалось вокруг экватора, словно призрачный змей Мидгарда, изгибалось в великие леса Бразилии и Уругвая и проталкивалось сквозь земные города.
Он сидел на земном шаре с усталой завершенностью. Под складками плоти, окружавшими шишак его головки, в мягком гнезде произрастали сырные головы плесени. Ледяные черви, мертвые или плененные, прорывались сквозь кожу его. Неутихавшая борьба с его анимусом сотворила в нем предельное усилие воли – он расколол мир навсегда. Он ощущал, как дискорпорируется планета. Земля разойдется, части ее отплывут в пространство прочь друг от друга.
Разящая Рука попробовал покончить с нечестивым своим альянсом с приверженностью чести и благородству. Освободить Хитлера от экклесии эроса и агапе, чистое отпущение греха, комплексов, неврозов, парадоксов и психических треморов – все это идеально завершило его собственное существование.
Он мыслил и грезил. Он ясно помнил, когда сформулировались аберрации Хитлера: его нездоровая одержимость искусством и его крайнее желанье навязать миру собственные неискоренимые и несостоятельные стандарты.
Первые заметные стадии роста его пениса, всего на несколько дюймов, случились в тот день, когда Хитлера достигли слухи о том, что друга Пикассо Аполлинэра после знаменитой проказы с Моной Лизой допрашивает полиция. Пикассо попросили выступить репутационным свидетелем поэта, но он не бросился Аполлинэру на выручку, а отрекся от него. Это для Хитлера было сродни Святому Петру, отвергающему Христа (даже Бунюэлю была противна легендарная способность Пикассо не придерживаться принципов). В тот день, незадолго до начала Первой мировой войны, Хитлер поклялся стать всем, чем не был Пикассо. Он выступит против фальшивого искусства и критической спеси. Из холокоста пламени и серы воздвигнет он твердь, свободную от ханжества. Катарсическая художественная война охватит миллионы.
