Там и сям болтались частицы покрупней, цветки с тянущимися следом корешками, головы грызунов и мелких перепуганных птичек. Мимо носа Хитлера, не сознавая перемены, пролетела электро-синяя терносливная муха и уселась на лепестки болотного бархатца. Многое нельзя было разглядеть, пока оно не подплывало достаточно близко – лишь тогда удавалось различить, что это, на фоне черноты перед ним. Сквозь сияние Земносвета звезды видны еще не были. Черноту смягчала лишь слабая опалесценция – результат того, что в конверт воздуха били солнечные лучи. Солнце, оправленное в черноту, как дикая рожа, нагревало воздух, отчего ему оставалось приятно тепло. Он сделал себе памятную зарубку: быть крайне настороже, когда сфера его закатится за обод Земли – а случится это уже скоро, – чтоб усилием воли греть себя, пока ночь не закончится.
Облегчение освобождения от собственного пениса было столь велико, что много часов он позволял себе просто дрейфовать в глубоком созерцании, раскинув члены в не отягощенном гравитацией воздушном шаре, смакуя в своем теле ощущение тепла и легкости. Но постепенно оказалось, что ноосфера – гомон людских голосов и взаимодействие мыслей, которые он притащил сюда с собою, включившееся, едва Разящая Рука его отбросил, мыслей, доселе дремавших на задах его ума, – начала накатывать на него потопом шума и требований. Голоса из истории обманывали его обвинениями и угрозами, либо умиротворяли масляными просьбами и шепотками инсинуаций:
– Кровь! Ты осквернил кровь!
– Как оно может себя воскресить без Урагана?
– Если я решу звать тебя Ахавом-Говноедом, ты ответишь: «Так точно, сэр!» – и скажешь мне спасибо.
– Там, где краду замысел, я оставляю свой нож – Микеланджело, поди не знаешь?..
– Я художник и не должен подлежать говну.
– Еби меня. Сунь ногу мне в жопу!
– Ваши зданья – единственное на что я готов смотреть…
– Апрель – жесточайший месяц…
– МЫ ЗНАЕМ ЛУЧШЕ!
– Я говорю нациям, о нациях и для наций…
– Только мудрецы могут противиться благородству!
– Жизни насрать, кто ею живет!
Пылающее солнце опустилось за Землю, и голоса вдруг оборвались. Огромный свет планеты погас. Вдруг появилось бездвижное саргассо звезд. Казалось, они так близко, драгоценности колец с пальцев всех мертвых девушек, и он поначалу решил, что они отпечатаны на глазах его, но постепенно к ним приспособился. У всякой звезды имелась своя личность – живая, она излучала жесткое чужое биенье. Целокупная их сияющая масса заворожила его. Почти вся ночь у него ушла на то, чтоб осознать: они над ним смеются. Некоторые плакали. Он ощущал, как его сотрясает вибрациями их хохота, и ему пришлось пустить в ход всю силу своей воли, дабы не растрястись окончательно. Эдак борясь, он, простой человек, за то, чтоб остаться цельным, сознавал, что от воли его едва ли осталось довольно для того, чтоб удерживать подле себя воздух и тепло, нужные ему, дабы оставаться в живых, и он уже боялся худшего – как вдруг настало утро, и звезды – с их издевательским хохотом – потускнели.
Следующий день он претерпел – с его голосами, – за ним еще одну ночь с ее хохотом, а затем вынес месяцы подобных мучений. Но он удалялся от Земли с некоторой скоростью, и чем больше увеличивалось расстояние между ним и его родной планетой, голоса снова становились слабым лепетом, слабым хохотом, подобным смеху звезд. Он рад был тому, что у него были дни – думать, – и наслаждался покоем. Но дневным интерлюдиям не суждено было продлиться долго. С дальнейшим отрывом от Земли воздействие ее дневного света постепенно прекратится, и его непрерывно станет окружать громкий всесотрясающий хохот.
В поле его зренья вплыл скорпион из пустыни Мохави – он подбирался все ближе и ближе. Был он недвижим и казался мертвым, но едва коснулся его ноги – ожил и быстро пополз вверх по его нагому телу. Добрался до рта и уселся рядом с губами на щеке. Шевельнуться он не осмеливался. Отныне он оставался совершенно бездвижен. Единственное значенье для него обрел его ум. Тело было столь же бесполезным, как кости для медузы, и чувствовал он только осознанье – сродни громадному бродячему оку средь звезд.
Уже вдалеке за луною, в гелиопаузе – предсказанной пограничной области между солнечным царством и меж звездным пространством, где солярные магнитные поля и солнечные ветры фазируют в межзвездные поля и среду частиц, – ему явилась звезда. Подступила к нему она так близко, что, казалось дотрагивается до плеча, но когда собиралась пройти у него над головою, он заметил, что на деле она не крупнее его самого. Она устремлялась вперед тем же курсом, и лишь казалось, будто движется в другую сторону. То было некое судно, и он его фактически обгонял. На цилиндрическом боку значился трафарет: «ВОЯДЖЕР 1». Там же имелась табличка с фигурами мужчины и женщинами и другими символами.
Он с сомненьем поглядел на нее.
– Ебаный ты жопососный негритосский еврей! – На него напрыгнул один голос из по-прежнему смутно различавшейся ноосферы. Он звучал громче прочих ртов на миллиард ватт, и ему стало интересно, кто его генерирует и зачем.
