Йоделы смолкли почти так же быстро, как зазвучали, и повалил охряной дым. Из тучки дернулась насекомая голова размером с человечью и осклабилась ему. Получеловек замахнулся на нее кулаком, но голова увернулась и быстро скрылась в дыму.
Вот из него же затанцевало несколько глаз на длинных стебельках, и голова возникла опять. Глаза втянулись и сели гроздью над сине-зеленым клювом. Голова походила на кошмарную карикатуру Фрэнка Рэндла, старого собутыльника Хоррора еще в их мюзик-холльные деньки. Сам Король Твист!
Не успел Менг собраться, как туман рассеялся, явив пузатую фигуру. Фигура эта примостилась торчком на теле в форме граната, расшитом осколками серебра. Он видел, что это, очевидно, автоматон, и впечатленье его усугубилось, когда фигура задвигалась. Она медленно пошевелила членами, и от ее дерганых симулякрамированных движений обрела вид роскошный и дурацкий.
Менг дернулся и вздрогнул. Автоматон во много раз превышал размеры посылки. Как же мог один человек доставить это к его дверям?
– Гори тампон! – Он стер со лба дорожку холодного пота. Несмотря на палившее снаружи солнце, температура в кухне, казалось, падала. Он никогда не слыхал о машине, которая могла бы увеличивать собственные габариты и вес тела. Кто-то, подумал он, обдувает Порчфилд-сквер скверным ветром. Какого хуя подобное всегда происходит с ним, когда этой Пизды Экера нет дома?
Из насекомой головы вытянулся единственный зловещий глаз и завис подле него. В основанье вздутого пуза фигуры возник раскол. Трещина расширилась, обнажив кончик белой раковины, и та начала оседать. Наружу выскользнуло яйцо с тараканом, прицепившимся к одному его боку, и разбилось на кухонном столе. Воспарило еще одного облако аммиачного пара.
– Ебать Понтифика! – подавился Менг. – Что за ятая вонь! – заорал он, поспешно ретируясь. – Да у тебя в ебаной жопе, должно быть, сдохла больная крыса-спидоносица!
Из разбитого яйца волной засочился желто-зеленый клей, и кухня быстро заполнилась новыми сернистыми парами. Когда же марево рассеялось, и Менг протер слезившиеся глаза, фигура исчезла. От нее осталась лишь густеющая лужица.
Его обволокло тою же блескучей пылью, что покрывала и почтальона.
Едва получеловек поднял власатый свой кулак, дабы изучить эту жуткую флокуляцию, взор его привлекло какое-то движенье в клею. Несмотря на вонь (а может, и из-за нее), он сунулся главою поближе к тошнотворной луже. От ее колеблющейся поверхности отлетели куски нефрита и меди, а затем на свободу пробилась крохотная рука – не больше пупсовой. Ручонка помесила воздух, ощупывая его текстуру. Вильчато зашевелила она перстами и медленно завращалась по кругу.
– Адские бубенцы! – Большие глаза Менга распахнулись еще шире, и рука едва не впорхнула ему в радужку. – Бить-гнобить!
Миниатюрный член был человеч и жив. Кожу его оспою усеивали открытые язвочки. Сквозь тонкий шпон истощенной белой плоти ясно просматривались кости. Менг незамедлительно распознал симптомы рака. Волосня у него на спине шевельнулась волной, а пальцы на ногах съежились. Хоть ноздри его полнились запахом эфира, в него втекла вонь склепа.
Из клея плутовато выдернулся крохотный человек – не крупнее ебаной минутки. На нем был зеленый камзол с серебряными бубенцами на обшлагах. Ярко-золотые панталоны, украшенные фестонами кислицы и сладкого укропа, были заправлены в пару кожаных сапог по колено. На голове набекрень сидел черный берет. Лицо было бледно и все истатуировано патиной язв. Только пылкие яркие глаза человечка, мгновенно узнаваемые, являли признаки здоровья.
–
То был голос, который он научился любить, которому доверял в черные дни ВИЦА.
– Ползучья богоматерь! – Получеловек сделал шаг назад. – Великий Волшебник ОЗвенцима, – пролепетал он. – Набоб Хромовой Смерти. – В кои-то веки он едва не лишился дара речи. – Еть-мою-клеть!
Голос Менга, похоже, исторгался из отдаленной каверны.
– Это ж Его-Блядь-Величие!
Пред взором его проплыло миниатюрное личико доктора Менгеле, и он рухнул на кухонный пол в полуобмороке.
Он лежал навзничь полупарализованный, а голую кожу ему холодили плитки пола, и пялился на огромный лунный диск солнца. Жаркие тучи тумана Аушвица вскипали на Порчфилд-сквер. Кухонное окно начало запотевать, а с высоты стола резкий голос провозгласил:
–
При помощи первосортной пуповины, которую он, как влажных угрей, вытянул у себя изо рта, крохотный человечек опустился с кухонного стола на пол и медленно направился к простертому телу Менга. Вот минутмен взобрался Менгу на левую ногу и стал пробираться по его телу наверх.
– Иной народец, – всхлипнул Менг словно бы во сне. – Мартин Эймис. – Он ощущал, как в грудь его вдавливаются крохотные пятки. – Их же только, блядь, любить, нет?
– Я никогда не держу обид, – продолжал жидкий электронный голос человечка, уже по-английски. – Я делю их с другими, и чем больше – тем лучше.
