Мини-фургоны, набитые наемными головорезами-самоубийцами, съезжались из окрестных городков Уигэна, Рочдейла, Хаддерзфилда и Хэлифэкса. Из городов-спутников Ливерпула, Уоррингтона, Стоука и Лэнкэстера собирались фрахтовые автобусы выходного дня. В свете зари этиолированные обдолбанные экскурсионные трамваи из Блэкпула, каникулярные товарняки из Саутпорта и Лидза ползли приступами ко второй столице. Менг чуял их подступающую смерть.
В Конечной зоне, совершенно обосрамшись, с мозгом в отказе, а похотливые мысли кулаком ебут его обезьянье тело, Менг ждал. Над головою парили златоебственные тучки, сбежавшие с Пассендале. Однокопытственный зверь засветил ему трещотку поболе Нэнитона; бобрика, что как разлатанная копченая селедка. С жирных уст его капала слюна.
– Почта!.. ЭЙ, ХЕНРИ, ОСТАВЬ БЛЯДЬ ЕПИСКОПА В ПОКОЕ!
Он приоткрыл недоуменный глаз. Голос доносился снаружи, и каждое заявленье его сопровождалось увесистым грохотом дверного молотка в виде латунного льва. Менг продолжал возлегать в полусне у себя на ложе под пологом на четырех столбиках, и ляжки его марало серое кондомное масло.
– ПОЧТА!.. СВОЛОЧИ! ПОЧТА!.. СВОЛОЧИ! ПОЧТА… СВОЛОЧИ…
Импортированный из Конечной зоны ВЖИК-ЖВАК, новейший компьютер из Аушвица, мог вышибить из зараженных организмов в Крематории-12 десять новых сортов Убийственной Поебки. Под черным сводом небес обширный семантический и иконографический резервуар истребленья созрел. Наконец через Чудо-Химмлера, а также оздоровляющие стигматы Высокой техни, в Ебачечную на разреженных блинских рысях вступил жидленыш.
Вот примерно теперь мразь человечья будет садиться в футбольный особый «Битву за Британию Щеголя Дэна», выез жать с Лондонского Юстона, тянуть их станут огромные дизели «Бульдог», а вагоны украшены трепетом шарфиков дюжины футбольных клубов, и небо над его скошенной серой крышей, воображал он, похоже на Уолт-Дизниеву версию Зари Творенья.
– ПОЧТА!.. ЕСЛИ Я ЧЕРЕЗ МИНУТУ НИКАКУЮ ПИЗДЕНКУ ТУТ НЕ УВИЖУ – НАСРУ В ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК!
Это больше похоже на правду. Менг позволил своему радостному железному выхлопу пропердеть по покрывалу, но не приложил никаких усилий к тому, чтобы покинуть свою лунку. Его кроманьонская душа полуплыла в своей холливудской позиции. Он дал себе еще понежиться в той же восхитительной атомизованной дымке света и грез, в какой и проснулся. Воображал, будто лежит на нескольких недавноусопших трупах, вяло запихнутых в свою больную гнилостность тяготеньем его колоннообразной формы.
Доктор Ёб-то-Всяк, бог ВИЦА, совокуплялся с издыхающими евреями каждый долгий день напролет. Флаги Крови и Чести над его распростертыми руками. «Если не выебано здесь, сын мой, оно никогда не будет выебано». Упрямцы получали в задний люк.
Грохот в дверь рокотал через всего мысли, покуда, полупроснувшись, полу-в-грезе, он не поднялся с постели.
– Луд дерьновенный! – простонал он. – Моей башке пизда. Его гротескная голова, измазанная сальными остатками вчерашних румян и помады, болела. Полное брюхо эля, приобретенного в ночном клубе лорда Хо-Хо «Вывеска судьи-вешателя», повредило ему, как ничто.
Розовый бюстгальтер, туго запутавшийся под правой его подмышкой, обнажал созревающие силиконовые груди. С подозреньем принюхался он к собственной груди.
Он Нажрался, Как Выхухоль. До Зеленых Соплей. В Лягушкину Жопу. До Крысиных Ног и Шиндлеров в глазах. Он смутно припоминал, что домой из «Судьи-вешателя» шел, хорошенько поднабравшись, падал с сегмента ступенек в муниципальные туалеты на Алберт-сквер, после чего упокоился в мраморной речонке мочи, протекавшей из кабинок. Так он валялся в потоке ссак больше часа, разинув рот, без сознанья. Когда пришел в себя, в животе у него было полней, чем у свиньи в мочевом пузыре в день забоя.
– ЕБАЛЫ! ЕБАЛЫ! ЕБАЛЫ! Я БЛЯДЬ НЕ БУДУ ВЕСЬ ДЕНЬ ТУТ СТОЯТЬ!
Эльф Ёб в Доме Месива раздавал раны и сульфамидные лекарства. «
