– А твой старший брат? Хочешь, чтобы он заболел? Его жена? Ее близкие? Люди, которые развезут эту заразу по поместьям? Болезнь будет передаваться, как деньги из рук в руки в базарный день. И может дойти даже до Шатолеру, представляешь?
– Нет! – крикнула я, зажав уши.
Он указал длинным пальцем на мой лекарский саквояж.
– Тогда выполняй свое предназначение, врачея. Спаси их обоих, дай им умереть. Думаю, ты хорошо изучила ядовитые растения и знаешь, что делать.
– Я не буду их травить!
– У тебя есть идеи получше? Может, забьешь их до смерти? Отец бил тебя часто, так отплати ему той же монетой. Кухня разгромлена, но я уверен, что там отыщется парочка острых ножей. Ты знаешь, какие артерии надо вскрыть, чтобы смерть наступила быстро.
– Меррик!
Он закатил глаза:
– Решайся, девочка. Или ты хочешь, чтобы эта болезнь поразила мир, как чума? Мне, как ты понимаешь, без разницы. Я в любом случае возьму свое.
– Тогда
Его глаза потемнели, тонкие губы скривились в опасной гримасе. Я знала, что его задели мои слова, но была не готова к приступу божественного гнева.
– Как смеешь ты, смертная, указывать мне, что делать? – Его красные глаза мерцали, как угли в костре. Его голос был как клубы черного дыма. Как испарения серы. От него содрогалась земля. – Ты считаешь себя равной мне?
– Конечно, нет, – ответила я, смиренно склонив голову. На него становилось страшно смотреть, когда он терял свою обычную отеческую приветливость. Когда в нем кипел гнев, невозможно было забыть о том, насколько велико его могущество. – Просто я не понимаю, что происходит. Я пытаюсь понять. – Я умоляюще протянула к нему руки, напоминая ему, какая я слабая, маленькая и беззащитная. – Меррик… Крестный… Помоги. Пожалуйста.
Он издал низкий рык, отвернулся и вышел из спальни. Вышел из дома. Оставил меня одну. Я очень испугалась и только поэтому не побежала за ним.
Я оглянулась на родителей, ожидая увидеть ужас, написанный на их лицах. Ожидая, что они станут плакать, стонать и молить о жизни. Но они погрузились в оцепенение, близкое к дреме. Папа безучастно смотрел в окно из-под прикрытых век. Мама поскуливала, как лиса в темном ночном лесу. Наверное, ей снились кошмары.
Я вновь прикоснулась к ее лицу. Теперь, когда я знала, чего ожидать, череп не пугал так, как раньше. Он почти идеально лежал у нее на лице, открывая призрачный вид на то, что скрывалось под кожей. Глядя на белую кость, словно подсвеченную изнутри, я поверила Меррику. Череп не являлся подсказкой для исцеления. Это был знак близкой смерти.
Мама снова поморщилась, резко вдохнула, и я услышала хрип у нее в груди. Я убрала руки, позволив черепу исчезнуть, и вгляделась в детали, которые не заметила прежде.
Да, родители были больны чем-то страшным, и я не сомневалась больше в предсказаниях Меррика. Чума перейдет от них к моему брату, от брата – к его жене, от нее – к ее близким и распространится по стране.
Но это было не все. Мамина болезненная бледность и желтоватый оттенок кожи говорили о том, что в ее организме скопилась желчь. И в папином тоже. Я подумала о бутылках, разбросанных по дому.
Я читала о циррозе печени и знала, что на поздних стадиях он приводит к вздутию живота из-за скопления жидкости. Я знала, что он вызывает желтуху, сонливость и спутанность сознания. Знала, что он затрудняет свертываемость крови. Папины десны все еще кровоточили после слабого маминого удара.
– Мне больно, Хейзел, – прошептала мама, едва шевеля губами. – Очень больно.
Она вцепилась в грязную простыню, стараясь сбросить ее с себя. Я ей помогла и увидела, что она пытается мне показать.
Ее ночная рубашка, давно превратившаяся в лохмотья, задралась, обнажив бедра. Мама подняла подол выше, указывая на раздутый живот. Огромный, как на последнем месяце беременности, с выпирающими во все стороны шишками. Под желтой кожей виднелась сеть темных пульсирующих вен.
– Помоги мне, Хейзел, – прошептала она.
Я осторожно провела пальцем по самой большой выпуклости на животе. Мама издала громкий стон. Ее пальцы судорожно искривились и вонзились в матрас. Ей причиняло боль даже легкое прикосновение.
– Я… я не знаю, как это лечить, – призналась я, чувствуя себя совершенно беспомощной.
– Знаешь, – сказал Меррик с порога.
Сосредоточившись на мамином животе, я не услышала, как он вернулся.
– Помоги нам, пожалуйста.
На другой стороне кровати корчился папа, борясь с новым приступом кашля. Постель окрасилась новыми алыми брызгами. Я отвернулась, не в силах на это смотреть.
Я взглянула на Меррика. Моя рука потянулась к лекарскому саквояжу. Его лицо было исполнено угрюмой печали, но он ободряюще мне кивнул.
Слезы кололи мне глаза, как острые иголки.
– Когда?
