– Конечно, я помогу вам. О! – воскликнула я, радуясь, что могу предложить королю что-то, что поднимет ему настроение. – Юфемия передала вам записку. Я ее встретила у дверей в ваши покои. – Я почти сунула руку в карман, но вовремя вспомнила, что на ней мокрая перчатка. – После я вам ее прочитаю.
Уголки его рта приподнялись в улыбке, и я тихо порадовалась, но в следующий миг его губы прорезало с полдюжины глубоких трещин, и кровь потекла по подбородку.
– Да, она стояла за дверью и пела мне песенку, которую выучила недавно. У нее самый сладкий голос на свете, у моей Феми. Певчая птичка, как и ее мать. – Он тяжело вздохнул, и я услышала, как золотница плещется в его легких. – Я никогда больше ее не увижу, да?
– О нет, ваше величество. Вы обязательно ее увидите. Эти обертывания творят чудеса, так и знайте. А потом мы…
Я не успела договорить, потому что по его телу прошла волна сильных судорог. Он метался и дергался, как марионетка на нитях. Изо рта у него пошла пена, из глаз потекли черные слезы, но Марниже не издал ни звука. Это было самое жуткое зрелище в моей жизни.
Его била крупная дрожь, каждая его мышца судорожно сокращалась. Он выгнулся дугой, рухнул в ванну, так что вода выплеснулась на пол, и застыл.
Я не сразу осмелилась прошептать:
– Ваше величество?
В комнате стояла такая тишина, словно мироздание затаило дыхание.
– Рене?
Как же… Неужели он… умер?
Я упала на колени возле ванны, намочив юбки в мерзкой смеси из отвара герани, кровавой воды и почерневшей золотницы. Я прижала пальцы к шее короля, нащупывая пульс. Сначала я ничего не почувствовала, слой золотницы был слишком толстым, и я отдирала ее кусками, обмирая от ужаса, потому что Марниже не двигался, не шевелился, потому что
Я думала, что делать дальше, и вдруг услышала хруст бумаги в кармане. Юфемия. Я вспомнила слова короля перед началом припадка. Сегодня утром Юфемия стояла у двери в его покои и пела ему песенку. Он не мог выйти к ней, она не могла его видеть, но все же пела ему. Ей хотелось, чтобы частичка ее души была с ним.
Я не могла и представить себе такую любовь, искреннюю и чистую, которая существует в жестоком мире, где все искреннее и чистое топчут ногами. Мне хотелось бы испытать эту огромную, всесокрушающую любовь. Наверное, я никого никогда не любила так беззаветно, как малышка Юфемия любит отца.
Мне хотелось верить, что я любила Кирона, но, когда Меррик показал мне, что будет, если оставить его в живых, я сама погасила его свечу.
А что касается моего отца… я его не любила. Но если бы все сложилось иначе – если бы я родилась первой, а не тринадцатой, – мои отношения с родителями наверняка были бы другими.
Но мне никогда этого не узнать. Череп потребовал, чтобы я убила своего отца, уничтожив шанс на примирение, каким бы ничтожным он ни был. А теперь череп требовал, чтобы я убила короля.
Глаза защипало от слез, стоило представить, что будет, когда Юфемия узнает, что ее отца больше нет. Сначала она не поверит – не сможет. А потом сломается.
– Я не могу, – прошептала я в тишине. – Не могу так с ней поступить.
Легко сказать, трудно сделать. Если я не собиралась убивать короля, мне нужно его спасти, но мое новое лекарство – масло герани, – на которое я возлагала столько надежд, едва не привело к его гибели.
У меня в голове прозвучал голос Раздора:
Я медленно сняла промокшие перчатки и швырнула их на пол. Ожерелье Разделенных богов висело у меня на шее – бронзовые амулеты были на несколько градусов холоднее кожи. Даже ночью, когда я вываривала герань в жаркой кухне, эти трубочки оставались прохладными, напоминая, что боги, давшие мне ожерелье, где-то рядом и готовы явиться по первому зову. Я поражалась, как легко их призвать.
Меррик никогда не давал мне таких полезных вещей. Он снабжал меня книгами, угощал тортами на день рождения, благословил даром, который больше походил на проклятие, и определил мне занятие, которого я не хотела.
Я знала, что, если решусь призвать Разделенных богов, разорву глубинную связь с Мерриком. Я не была глупой. Я понимала, что крестный придет в ярость. И это может закончиться очень плохо. Но, похоже, все в моей жизни заканчивалось плохо, а этот поступок – единственный акт неповиновения – гарантировал, что одна славная девочка сохранит своего отца, свое детство и невинность. По-моему, риск того стоил.
Я поднесла трубку к губам, собралась с духом и дунула. Звук был пронзительным и оглушительным, как и в прошлый раз в храме. Я замерла в ожидании, что сейчас в ванную комнату ворвутся дворцовые стражники. Прибегут посмотреть, почему конец света начался в королевских покоях. Но никто не появился. Возможно, ужасный свист слышала только я.
