Тринадцатое дитя полностью

Внезапно я ощутила тяжесть того, что собиралась совершить. Риск показался мне слишком большим. Хватит ли у меня смелости исполнить задуманное? Пойти против воли Меррика, против установлений смерти, против всего, чему меня учили? Рука дрожала так, что я уронила свою свечу, и она закатилась под стол.

– Ты все делаешь правильно, – прошептала я. – Ради Шатолеру, ради окончания войны. Ради королевства и, может быть, всего мира. Ради Юфемии.

Я быстро подняла упавшую свечу, прежде чем сомнения успели меня удержать. Новый фитиль загорелся. Старый погас.

От божественного зрения почти ничего не осталось, но в пламени новой свечи Марниже я успела увидеть, как он задрожал, лежа в ванне, словно охваченный ознобом. Вода пошла рябью, и я увидела, как поднимается и опускается грудь короля. Вздохнув с облегчением, я поставила новую свечу на стол на место старой.

Из дальнего конца пещеры донесся ужасный грохот, как раскат грома в летний полдень. Предвещающий бурю, которая разорвет небо в клочья.

Меррик выступил из темноты черным пятном, словно гигантская летучая мышь, распростершая крылья. Он был выше обычного – темная дымящаяся тень, звенящая от ярости и готовая нести возмездие.

Он пересек пещеру со скоростью, неуловимой для глаза, и встал передо мной. Когда он заговорил, его голос был голосом моих худших кошмаров, голосом раскаленных углей, жгучей серы, расплавленной смолы и смертельного яда:

– Что ты наделала?

Я не успела договорить, он взмахнул рукой, и я отлетела назад – сквозь горящие свечи, через всю пещеру – и ударилась о каменную колонну у дальней стены. Этот удар должен был раздробить мои кости и расколоть череп, но я чудом уцелела. Это было странно, страшно.

– Что ты наделала? – повторил Меррик.

В мгновение ока он оказался рядом и поднял меня с пола, как тряпичную куклу, держа за шею.

Я почувствовала, как порвалась цепочка на ожерелье Разделенных богов, оно упало на пол и затерялось в темноте. Я корчилась, брыкалась и задыхалась. Я искала слова, которые помогут мне спастись, но их не было. Перед глазами плясали черные звезды, я чувствовала, как слабеют и обмякают мои мышцы, но, прежде чем меня поглотила благословенная тьма, Меррик отшвырнул меня в сторону с криком ярости и отвращения.

– Прости меня, – прохрипела я, пытаясь пробить брешь в стене ярости, которую он воздвиг вокруг себя. – Меррик, я…

– Ты видела череп, – прорычал он, оборвав мои жалкие мольбы.

Я попятилась в страхе, что он ударит меня еще раз, и слабо кивнула.

– Ты видела череп и все равно сделала то, что сделала. – Его рука метнулась к новой свече короля, затерявшейся в море мерцающих огоньков. – Ты понимаешь, что натворила?

Я покачала головой, напрягая мышцы и сжимаясь в комок, чтобы сделаться как можно меньше.

– Это была твоя свеча, Хейзел. Твоя жизнь! Ты представляешь, чего мне стоило добыть для тебя эти свечи?

Я согнулась, прижавшись лбом к холодному камню:

– Нет.

Меррик издал крик досады и ударил кулаком по колонне. Она разлетелась вдребезги, осыпав нас каменными осколками. Один из них резанул меня по щеке, но я не думала о себе. Я думала только о крестном, который поморщился и тряхнул разбитой рукой.

– Меррик! – в тревоге воскликнул я.

Он снова тряхнул рукой и отошел от меня, изрыгая проклятия.

– Глупая девчонка, – процедил он сквозь зубы. – Глупая, безмозглая девчонка.

– Я не могла поступить иначе, – прошептала я, касаясь губами камней.

От его горького смеха, подобного грохоту грома, у меня заболела грудь.

– Да, я… – Я не знала, как объяснить. – Идет война… осталось столько сирот… Его дочь написала ему письмо, и… – То, что я говорила, звучало глупо и неправильно. Слишком слабые оправдания по сравнению с тем, что я совершила.

– В мире всегда будут войны. Всегда будут сироты.

– Да, но… – Я осеклась. Я не собиралась его убеждать, что сделала доброе дело. Дела смертных его не волновали. Его волновала лишь я, его крестница, единственный человек, для которого нашлось место в его божественном сердце. – Если бы я сделала то, чего хотел череп, на моей совести были бы смерти тысяч людей. Не только короля Марниже, но и тех, кто погиб потому, что монарх не смог их защитить. – Мой голос сорвался. – Да, Меррик, я ослушалась тебя. У тебя есть право злиться, но я не могла допустить, чтобы столько душ преследовали меня до конца жизни. Я бы не выдержала.

Он прищурился, размышляя над моими словами. Его глаза превратились в узкие щели цвета горящих рубинов. Несомненно, он все еще злился, но я видела, что его злость смягчается любопытством.

– Жизни, которые ты забрала, тяготят твою совесть?

– Конечно.

Он нахмурился:

– Как странно.

– Вовсе не странно.

– Я всегда гордился тобой, когда ты спасала жизни в минуты высшего милосердия. Но ты помнишь лишь тех немногих, кого проводила?

Я пожала плечами:

– Я не знаю ни одного из спасенных. Не знаю наверняка. Но те, кого я… – Мне было сложно произнести это.

Меррик задумался:

– Освободила.