Орет
Топор внезапно отяжелел в руках. Размозжив череп очередному зомби, я чуть не упал.
Куда, черт возьми, зовет меня отойти в сторону от этой проклятой разверстой дыры? Пропустить их, не заслонять им проход. Господи, как просто… Почему бы мне самому не сообразить это… немного раньше… Когда я еще…
Я обрубил копье у наконечника, рассек надвое сизую морду, появившуюся справа, ударил ногой надвигавшегося слева – и тогда действительно упал на колени.
…Когда я еще мог это сделать…
Топор вывалился из моих рук. Все, больше не могу… Поздно.
Толпа мертвецов всколыхнулась, выпустив мне навстречу мертвого исполина. Бурая шерсть, свалявшаяся клочьями, покрывала медвежье его тело. На груди белел подвешенный на шнурке округлый костяной обломок. Чудовище даже не взмахнуло топором, которое несло, прижимая к косматой груди, – видимо, как серьезного противника меня уже можно было не расценивать. Он сомнет меня, раздавит ножищами, не замедлив размеренного механического движения. Нет, он все же приостановился, поднял топор обеими руками над головой.
Не было времени, чтобы подниматься. Некуда было увильнуть. Я сделал единственное, что смог, – прыгнул на него прямо с колен. Я обхватил руками его шею, коленями стиснул бока. Зубами захватил и сжал клок жесткой шерсти с его горла. Топор свистнул вхолостую. Исполин потоптался на месте, словно удивляясь – куда девалась его жертва? Когда он шагнул в черную дыру входа, я зажмурился так крепко, что болью полоснуло глазные яблоки. По тому, как жар облепил мне спину, я понял – мы уже внутри Пылающих Башен.
Мне было страшно. Я вжимался в тело исполина, как испуганный ребенок прячется на груди у отца. Не знаю, сколько времени прошло до того, как я пересилил себя, расцепил окостеневшие руки, оттолкнулся ногами и, не открывая глаз, полетел в пустоту. Искать путь обратно не было сил. Собственно, сил не было даже для того, чтобы просто открыть глаза.
Простыни были гладкими и прохладными на ощупь. «Это наверняка шелк», – подумал я, стараясь не думать больше ни о чем. «Все будет хорошо, пока я не буду шевелиться, – сказал я себе, – не будет ни больно, ни страшно». Сейчас тело невесомо и нечувствительно, как дым; пусть так остается и дальше.
И тотчас щеки обожгло словно ударом плети. Я вскочил, тараща глаза в полутьму, – и тут же скорчился: тело болело, все, целиком, будто меня окатили кипятком. Силуэты, нависшие надо мной, придвинулись. Я подался назад и полз по шуршащей простыне на пятках и ладонях, как насекомое, – пока не ткнулся затылком в изголовье. Кровать дрогнула.
Наверное, я даже заорал, потому что одна из громоздких фигур проговорила:
– Тише, тише! Ты чего?!
Полутьма рассеивалась. Вернее, способность видеть возвращалась ко мне. В этой комнате было довольно светло, и Макс держал меня за плечи и почти кричал:
– Успокойся, успокойся! Все нормально! Все в порядке, я тебе говорю!
Позади него стояли еще двое. Но я не смотрел на них. Я смотрел на Макса. Волосы его были гладко причесаны, откинуты назад, но на бледном, слегка опухшем лице синели многочисленные кровоподтеки. Красная рубаха разорвана в нескольких местах, ворот оторван напрочь, на голой груди покачивается золотой знак Дракона.
– Я это, я! Узнал? Никита! Это – я!
– Отпусти…
Ого, оказывается, я еще и говорить связно могу…
– А? Что?
– Отпусти! Больно!
Макс отпрянул.
Я все еще не верил в то, что видел. Как это? Комья воспоминаний о перенесенной битве пухли в голове. И то, что я помнил, никак не вязалось с тем, что теперь окружало меня. Я лежу на настоящей кровати, в какой-то комнате с каменными, отполированными до красных отблесков стенами, в ногах у меня скомканная кучкой черная простыня, тело мое изломано и избито, но я жив! И Макс…
– Сейчас, сейчас… – Он протянул мне глиняную плошку с водой, я жадно выпил, стер капли с подбородка, посмотрел на свою руку. Сплошь подтеки грязи и крови. И какой-то бело-зеленой дряни. Дьявольщина… Я уронил руки на постель. От штанов остались одни лохмотья, ниже колен штанов попросту не было. Сапоги вот только почти не пострадали, но и они по самые голенища забрызганы кровью. Под горлом теплеет Золотой Дракон, торс обнажен и покрыт густым слоем грязи, в которой глубокими канавками краснеют воспаленные раны.
Было все это, было – восставшие мертвецы, смертельная битва, спасительное небытие… С усилием помотав головой, я вдруг заметил, что Макс давно о чем-то рассказывает:
