– И саму Таньку, но Таньку случайно, он мамаше гантелей врезал и как-то Таньку зацепил, но как Таньку зацепило я не видела. Короче мамаша нас застукала как мы все на койке кувыркаемся, схватила гантелю и на батю, а он отнял эту гантелю, а тут как-то Танька встряла, ей в висок на замахе прилетело, а потом и мамаше по голове, в общем один удар – два трупа. Ну и… всё вместе на пожизненное хватило: совращение, изнасилование, убийство с особой жестокостью, у Танькиной матери пол черепа внутрь головы ушло… череп треснул и мозги наружу. Видать как раз кончил на ней, ну, когда ударил, в общем – ты поняла, совпало всё.
– А ты?
– А что я? Ни папы, ни мамы… детский дом и сплошной разврат.
Пётр Иванович смотрит на троицу на полу держась за каталку, которую вдруг обнаружил. «Может это сон?» – подумал он.
– Клава, а Клава! – тихо сказал он в сторону женщин.
– Ну чего, «Клава»? Грузи пацана, да и вези, куда тебе его везти надо?
«Не сон», – решил Пётр Иванович.
Пацана попросил привезти тот профессор очкастый, сказал, что у парнишки мать умерла, и он остался один, парень не совсем обычный, но добрый, отзывчивый и внимательный. Пётр Иванович так и хотел сказать Клавам про парнишку, но на мгновение вспомнил разговор с тем шахматистом и… Никаких Клав, посреди коридора снова тот странный ком, в котором как в коричневом желе виднеются чьи-то лица.
Он отшатнулся, сделал шаг назад, а из кома:
– Эй, ты куда собрался?
– Мне, наверное, пора.
– Куда тебе «пора»?
– В обратный путь.
– В какой путь?
– Не знаю.
– Нам пацанчика надо куда-то везти! Забыл?
– Не знаю…
А пацанчик скрючился и смотрит на всё сквозь ресницы прищуренных глаз: «Что за мужик такой? На папу похож, а он знает, что мама умерла?»
– Папа! А мама умерла…
– Знаю, – говорит Пётр Иванович, спокойным голосом, как всегда, говорил папа.
– А ты?
– Я здесь, но меня уже нет.
– Не понимаю, это сложно для меня.
– Это как отпечаток.
– А мама?
– Мамы нет.
– Нигде? Но я её помню, она…
– В тебе и нашей памяти.
– Папа, она вернётся, надо построить дом! Наш дом! Я знаю какой он и знаю, как его строить!
Во-первых секретность!
Секретность достигается постоянной ротацией строителей от прораба и бригадира до рабочих. Прораба приглашать только на отдельный вид работ и на время необходимое только на часть этих работ, бригадира нанимать на одну треть работ, на которые приглашается прораб, а рабочих нанимать на срок не более двух дней. Такая схема обеспечит секретность, хотя и затягивает сроки производства работ, ведь каждая ротация происходит не день в день, а с интервалом в один-два дня, это делается для того, чтобы работники не пересекались друг с другом и всё выглядело так как будто у нанимателя не хватает средств, и он вынужден делать всё, что называется, «по кусочкам»: три этажа вверх, цоколь как заглублённый этаж, и секретный «минус второй», а также – особенно – все эти секретные коридоры, буквально пронизывающие дом… Годы и годы могут уйти на возведение такого дома, не говоря уже об инженерных коммуникациях и электронной насыщенности… Но куда нам спешить?
Во-вторых, качество и надёжность.
Делать всё надо максимально хорошо, из максимально хороших материалов и главное – не допустить ошибок во время проектирования, которые уже на стадии строительства исправлять будет сложно или даже невозможно.
Там как целый город и я вижу этот дом. Вот просто в любую минуту! Я могу путешествовать по нему. Здесь иногда празднуют чьи-то дни рождения, или малыша принесут прямо из родильного дома, и все радуются, смеются, танцуют и веселятся, и счастливы все, а вот недавно стали какие-то люди появляться, а когда мама умерла пришли две страшные женщины, оторвали рукава у рубашки, притащили меня куда-то. И я не знаю кто они и зачем это сделали. Возвращайся, мама умерла и я, и я… умираю…
Пацанчик поднял голову:
– Где я? Куда меня привезли. Кто вы? – спросил он и повалился на бок.
– Эй, эй! Как тебя зовут? Ты слышишь нас? – вдруг забеспокоились Клавы.
«Из-з… 3-з-зи…» – тихо вдохнул и выдохнул он…
– Что?
– Город…
– Какой город?
– Золотой, – прошептал он уже совсем не слышно…
Ком зашевелился, дрожь-вибрация по нему прошла, и он стал ме-едленно перекатываться…
Пётр Иванович посторонился на всякий «послучай», как говорила Клавдия, ком сделал один оборот, остановился и исчез.
Ни Клав, ни пацанчика, только каталка поперёк коридора, ножка одна у каталки до пола не достаёт и вращается, вращается… колеблется и дребезжит…
По дороге из горного края в долину бодро шагает босоногий толстяк в мешковатой накидке, одно плечо голое, в руках у него… палка какая-то, типа посоха, и… бутылка! Поёт, улыбается, смеётся…
За ним внимательно наблюдает крупносложенный высокий человек в просторном сером балахоне и серой шапочке с красным навершием похожим на остриё кинжала…