Кто-то ударил его копьем, задел бедро. Бэхрэм огрызнулся — снова отмахнулся скамьей, да так, что три человека отлетели от него, будто дети, на пять или шесть шагов. Кто-то копьем ранил его в бок. Скамья смела еще двоих…
Прорвавшись в коридор, Бэхрэм бросил свое страшное оружие и взялся за меч. Первому же врагу, вставшему на его пути, снес голову, будто всю жизнь был дровосеком. Сумел запереть дверь и опустить тяжелый засов, привалив вход тяжелым шкафом.
В крови, в разорванной одежде, Бэхрэм вбежал в комнату, где сидели жены и дочери, перепугал их до смерти своим видом — они заголосили, сбились в кучу, а он, вместо того чтобы успокоить их, вдруг повел себя как волк, оказавшийся среди отары овец. Здесь, в одной из стен, имелся тайник, который мог его спасти. Но понимая, что под пытками кто-нибудь да выдаст его, мужчина в припадке бешенства принялся размахивать мечом направо и налево, лишь бы успеть покончить со всеми раньше, чем до него доберутся враги. И все это время он слышал не женские визги и крики о помощи, а то, как таран бьет в двери.
Единственной, кого он пожалел, была юная Хилини. Сначала он замер над ней с мечом, потом схватил ее в охапку и вместе с ней шагнул в тайник, зажав рукой девушке рот. И замер.
Он слышал, как враги ворвались на женскую половину, как принялись крушить мебель, искать его следы, как нашли дверь в дальнем углу комнаты, ведущую во внутренний дворик, как сорвался на крик Набу-Рама: «Догнать этого мерзавца!».
Свободно Бэхрэм вздохнул только тогда, когда за тонкой перегородкой, спасшей ему жизнь, наступила тишина.
— Ну вот, моя милая Хилини, мы и уцелели. Уцелели, слышишь! — освобождая от своих объятий девушку, радостно произнес он.
Хилини не откликнулась. Бэхрэм заглянул ей в лицо; пытаясь привести в чувство, пару раз ударил по щекам, но все было бесполезно. Он задушил ее…
Царского глашатая искали повсюду: в домах, на постоялых дворах, рынках. На улицах останавливали всех прохожих, если кто вызывал подозрения — допрашивали. Набу-Рама поспешил к зиккурату, где обычно ночевал Набу-аххе-риб. Однако когда стража ворвалась в храм, жреца там не оказалось. К его помощникам применили пытки, благодаря чему выведали: изменника загодя предупредили об аресте и тайно вывезли из города.
К рассвету стало понятно, что никто из противников пока не в состоянии взять верх. А запуталось все так, что голова шла кругом.
Таба-Ашшур во главе царских телохранителей удерживал главную цитадель дворца Син-аххе-риба — а в стены, казармы и хозяйственные постройки вцепились воины Мардук-нацира, Бальтазара и Набу-дини-эпиши. В окружении оказался и Арад-бел-ит, с той разницей, что он оборонял лишь часть своего дворца — а Ишди-Харран занимал почти четыре пятых его территории. Ему, в свою очередь, снаружи угрожал почти весь царский полк Ашшур-ахи-кара. Словом, настоящий слоеный пирог, с вишенкой украшения ради.
Впрочем, как бы там ни было, город целиком находился во власти сторонников Арад-бел-ита, что сводило шансы его противников на победу почти до минимума. Понимая это, Закуту пошла на переговоры. Посланником царицы стал Ашшур-дур-пания.
Заместитель Ашшур-ахи-кара, Анбу из города Калху, широкоплечий, похожий на массивный каменный блок, суровый воин тридцати двух лет с огненно-рыжей бородой, так долго и не мигая смотрел на царского кравчего, что тому стало не по себе.
— Может, все-таки доложишь своему командиру, что я хочу с ним поговорить? Меня прислала царица, — напомнил он о своей просьбе.
— Придется подождать, — стиснув зубы, соблаговолил наконец ответить Анбу.
Ждать пришлось часа два. И все это время Ашшур-дур-пания, один из самых влиятельных сановников Ассирии, вынужден был стоять перед воротами, как простой слуга, ощущая на себе взгляды солдат, расположившихся неподалеку; в этих взглядах были и любопытство, и насмешка, и неприязнь. Для большинства он уже стал изменником.
Посовещавшись, Мардук-нацир, Набу-Рама, Набу-дини-эпиша и Бальтазар решили, что Ашшур-дур-панию следует проводить к Арад-бел-иту. Ишди-Харран возражать не стал.
Царский кравчий встретился с принцем в небольшой закрытой для посторонних глаз и ушей комнате.
— Говори, — разрешил наследник престола.
— Мой господин… — кланяясь, начал Ашшур-дур-пания.
— Не смей называть меня своим господином, — скривившись, презрительно перебил его Арад-бел-ит. — Ты всего лишь грязь с моих сапог. Мне противно даже дышать с тобой одним воздухом. Не оскверняй мой слух притворными речами! Зачем ты здесь?
Ашшур-дур-пания, нисколько не смутившись, осклабился и поклонился:
— Первое, что интересует царицу, — жив ли наш повелитель? Он исчез этой ночью из дворца. Если он жив и в добром здравии, то почему не прекратил бесчинства на улицах Ниневии?
— Царь в добром здравии. Что еще?
— Царица готова признать свое поражение и просит тебя, во избежание кровопролития, разрешить ей и ее окружению покинуть Ниневию…
