Над горами сверкнула молния, следом — другая. Затем загрохотало. Небо слилось с землей и отступило перед водной стихией. С горных склонов вниз потекли мутные потоки бурлящей воды, несущей камни, комья грязи, вырванные с корнями деревья. Вышедший из берегов ручей на правом фланге армии Ашшур-аха-иддина, превратившись в полноводную реку, заставил забыть о бое и скифов, и Набу-Ли. Через некоторое время отступление стало повсеместным. Командиры больше не управляли своими отрядами, потому что не видели ничего дальше вытянутой руки, воины не знали, куда идти, где чужие, а где свои, лошади стали передвигаться по полю боя медленнее пехоты, колесницы вязли в грязи.
Раньше времени сгустились сумерки, и тогда обе армии позабыли о битве окончательно. Даже те, кто еще сражался, не утолив жажду крови, вынуждены были опустить оружие и пятиться назад, кто в укрепленный лагерь, кто — в голую степь.
Арад-бел-ит, понимая, что уже ничего не поправить, что победа упущена, приказал отправить на поле боя больше санитаров и рабов, чтобы спасти тех, кто завтра еще мог держать меч. Разослал гонцов своим командирам, требуя их на военный совет с отчетом о потерях. Сам же еще долго стоял на валу, ничего перед собой не видя, полный мрачных предчувствий, не понимая, почему от него отвернулись боги.
Он уговаривал себя: еще не все потеряно, ничейный исход первого дня битвы — не худшее начало для этой войны. Но здравый смысл подсказывал, что только чудо теперь может спасти его от поражения. В чудеса Арад-бел-ит не верил, и единственное, что ему оставалось, — надеяться на ту последнюю ловушку, которую он так долго расставлял своему брату. На то, что она сработает не сегодня так завтра. Все, что ему было надо, — смерть Ашшур-аха-иддина.
А тот, о ком он думал, в это же самое время находился на другом конце усеянной человеческими жертвоприношениями равнины, на своем наблюдательном пункте, устроенном на возвышенности. Гонцы от Гульята, Скур-бел-дана, Набу-Ли сообщили царю об отступлении врага, о том, что атака отбита, войска приводятся в порядок и, насколько возможно, готовятся к отдыху.
Царь, промокший до нитки, смертельно уставший не столько физически, сколько от истраченного духа, после этого заторопился, направился к ожидавшей его колеснице, чтобы вернуться к себе в шатер, где его уже ждали сухая одежда, теплая постель, подогретое вино и только что приготовленное мясо молодого оленя. Следом за царем шли жрецы (тоже измученные этим бесконечным днем, особенно в силу своего преклонного возраста), тихо обсуждали счастливый исход сражения, каждый не преминул сказать другому о своей вере в царя, не столько надеясь, что эти слова будут ему переданы, сколько стремясь избежать ложных обвинений.
Парвиз, начальник царской стражи, сражавшийся за Син-аххе-риба еще в Вавилоне, коренастый ассириец, в котором было что-то от гиены, выставил по обе стороны тропинки, где спускался царь, сотню воинов. Это обеспечивало надежную охрану повелителю до места, где были оставлены колесницы. Кроме того, на протяжении всего пути Парвиз сопровождал царя лично, шел сзади, отставая от него всего на шаг, всматриваясь в заросли, в каждый куст и каждое дерево.
Первый ряд стражников стоял к тропинке лицом, а спиной к скале; второй ряд — спиной к тропинке, а лицом к лесу, из которого могла исходить опасность. Арица стоял в первом ряду третьим с краю, в ста шагах от колесниц.
Сегодня на рассвете его тайно навестил один из многочисленных писцов царя Ашшур-аха-иддина с сообщением от Арад-бел-ита: ждать далее невозможно. Арица и сам это понимал. И самый подходящий момент был именно сейчас. Этот дождь начался как нельзя более кстати, как нельзя более кстати началась битва, о которой утром никто даже не мог помыслить. Следовало действовать, пока под ногами не мешалась царская свита и уж тем более коли оставался шанс спастись самому. А умирать Арица не собирался.
