Они со смехом карабкались вверх, а монеты стекали вниз как песок с барханов. Иштар на четвереньках добрался до вершины, улегся на спину и раскинул руки.
Вытряхнув из туфель монеты, Малика умостилась рядом с ним:
– Такое богатство и без охраны. Не страшно?
– Дворец окружён. На крыше воины. Сад охраняется. Не страшно. – Иштар повернул голову к Малике. – Как ты себя чувствуешь?
Она поёрзала:
– Жёстко. И я куда-то утекаю.
– Это не всё. За каждой дверью такие же горы. Дальше по коридору хранилище платины и серебра. Драгоценные камни хранятся под главным храмом. Ни один человек на свете не обладает таким богатством. – Иштар приподнялся на локтях. – Эльямин, ты сможешь им распоряжаться.
– Не смогу, – сказала Малика и неосознанно поискала на манжете рукава пуговицу, которой не было. – Мне от тебя ничего не надо, а ты никак не можешь это понять.
– Я куплю тебе Грасс-дэ-мор. Хочешь?
– Я его не продаю, – промолвила она и съехала с золотой горы.
Иштар проводил Малику до её террасы. Когда она поднялась по лестнице, произнёс:
– Утром едем в храм Джурии. – И пошагал вглубь сада.
***
Между Кеишрабом и городом, где находился храм Джурии, пролегала асфальтированная дорога, и паломники поехали со всем комфортом: Хёск на одном автомобиле; Иштар и Малика на другом, с откидным верхом. Их сопровождали четыре машины охраны.
Когда колонна оставила столицу позади, водитель Иштара поднял тканевый верх и закрыл окна: ветер вздымал к небу завитые столбы песка. Увидев утром опустившиеся до земли ветви еракли, Иштар запретил судам выходить в море и объявил штормовое предупреждение. Страна приготовилась встретить сезон штормов, а паломники надеялись вернуться в Кеишраб до песчаной бури.
В полдень автомобили уже катили по улицам белокаменного города. Весь путь Малика просидела поникшая, измученная, стараясь не смотреть на Иштара. Чувства накалились до такого предела, что коснись Иштар её руки, и Малика вспыхнула бы как спичка и наговорила грубостей или бросилась бы ему на шею и разрыдалась. Сейчас, глядя в окно, она ожила.
От дома к дому тянулись прозрачные стеклянные галереи и мостики с ажурными ограждениями. На открытых верандах и балконах, загороженных с наветренной стороны ширмами, росли кустарники и деревья, стояли столики и кресла. Носильщики носили по улицам паланкины, в которых сидели женщины: об этом подсказывали вышитые на шёлке цветы и затейливая драпировка стенок.
Автомобили остановились возле похожего на крепость храма, построенного на берегу пруда. По ребристой поверхности воды плавали лебеди. Ветер раскачивал деревья, тянувшие к берегу тонкие длинные ветви.
Из сторожевой будки вышли два прислужника и открыли железную калитку. Хёск выбрался из своего автомобиля, в ожидании хазира с шабирой уставился на флюгеры в виде волшебных птиц, вертящиеся на башнях крепости.
Иштар жестом велел водителю покинуть салон и впервые за время путешествия повернулся к Малике:
– Я зимний, но горячий. Я родился зимой.
Она выдавила улыбку: для себя, не для Иштара – он всё равно не увидит:
– Даже не верится, что в Ракшаде есть зима.
– Времена года здесь никто не отменял.
– И... когда твой день рождения?
– Сегодня. Но в Ракшаде не принято его праздновать.
– А я уже хотела тебя поздравить.
– Мы празднуем зачатие. Праздник называется «Дата Мглы». Жизнь зарождается во мгле.
Малика покачала головой: видимо, это правда, что муж приходит к жене лишь для того, чтобы зачать ребёнка. Но на всякий случай спросила:
– Вы знаете дату?
– Конечно. Муж совокупляется с женой в определённый день. Расчётами занимаются специальные люди. Даже Хёск может рассчитать, зная цикл женщины и её физические характеристики.
Малика затеребила края чаруш:
– Понятно…
– В храме не смотри на меня. Ладно? – промолвил Иштар, глядя в лобовое стекло. – У меня слишком долго не было женщины.
– Что они будут делать?
– Ничего такого, за что им должно быть стыдно.
– Может, ты пойдёшь один?
– Нет. Просто не смотри на меня, – повторил Иштар и открыл дверцу.
Войдя в калитку, паломники словно перенеслись в другой город с множеством длинных домов, узенькими извилистыми улицами и зеленеющими скверами. В центре городка на площади стоял белый храм с огромными серебристыми окнами. Стены были украшены барельефами танцующих девушек. В лучах солнца переливалась серебряная крыша.
Возле парадной двери лежала жрица в широком белом платье, уткнувшись лбом в жёлтую землю.
– Поднимись, – приказал Иштар.
Жрица села на пятки и прижала ладони к груди; её жесты были плавными, а принятая поза изящной, женственной:
– Я знала, что когда-нибудь увижу тебя.
– Саизель? – спросил Иштар.
– Да, мой хазир, – выдохнула жрица.
– Мы пришли посмотреть танец Джурии.
– Да, мой хазир, – сказала Саизель и, поднявшись, провела паломников в зал с высоким куполообразным потолком и двумя ярусами балконов.
Вдоль стен, покрытых серебряными орнаментами, лежали шёлковые подушки и стояли полукруглые диваны. В углах храма на треногах были установлены чаны, и в искрящемся серебром воздухе витал знакомый пьянящий аромат.
– Нам лучше сесть на балконе, – сказал Хёск.
