Поздний летний вечер на Манхэттене; толпы устремляются прочь из города, едут на велосипедах по Нижней Парк-авеню, куда с поперечных улиц свет падает косыми лучами, а целые стаи бабочек-монархов – коричневых в тени, золотых в солнечных лучах – летят мимо Пан-Ам-билдинга, появляясь от статуи Меркурия на Центральном вокзале, и дальше, через центр города, летят в сторону Карибского моря.
Читая о миграциях разных животных, я узнал о странствиях трески, угря, селедки, сардины и о самоубийственных массовых исходах леммингов.
Я взвешивал все доводы за и против существования шестого чувства – магнетического чувства сторон света, – которое таилось бы в глубинах центральной нервной системы человека. Я видел переход антилоп гну по Серенгети[135]. Читал о птенцах, которые учатся перелетам от своих родителей, о кукушатах, которые совершенно точно не знали своих родителей, и потому, наверное, тяга к странствиям записана у них в генах.
Все миграции животных изначально обусловлены сдвигами климатических поясов, а в случае зеленой черепахи – сдвигом самих континентов.
Возникали разные теории относительно того, как птицы определяют свое положение: по высоте солнца, по фазам луны, по восходу и заходу звезд – и как они вносят поправки в свой курс, если во время полета их сносит в сторону бурей. Некоторые утки и гуси умеют «распознавать» лягушачьи концерты и тем самым «определять», что пролетают над болотами. Другие ночные летуны кричат, опуская голову вниз, и, вслушиваясь в эхо, определяют, на какой высоте находятся и каков характер местности под ними.
Рев мигрирующих косяков рыб способен проникать через стенки кораблей и среди ночи будить моряков. Лосось знает на вкус воду родной реки. Дельфины прибегают к эхолокации: издают звуки, направляя их в сторону подводных рифов, чтобы по характеру отраженной звуковой волны понять, есть ли там безопасный проход… Мне даже приходило в голову, что, когда дельфин производит «триангуляцию», чтобы установить свое местонахождение, его поведение уподобляется нашему: ведь мы все время называем и сравниваем вещи, с которыми встречаемся в повседневной жизни, и тем самым определяем свое место в мире.
В каждой из книг, с которыми я знакомился, совершенно буднично рассказывалось о самой удивительной из птичьих миграций – о перелете полярной крачки: эта птица гнездится в тундре, зимует в антарктических водах, а потом летит обратно на север.
Я захлопнул книгу. Кожаные кресла Лондонской библиотеки нагоняли на меня сон. Человек, сидевший рядом со мной, уже храпел, распластав литературный журнал у себя на животе. «К черту миграцию!» – сказал я себе. Сложил книги стопкой на столе. Мне хотелось есть.
На улице было холодно, стоял солнечный декабрьский день. Я надеялся напроситься на обед к одному приятелю. Шел по улице Сент-Джеймс и уже поравнялся с клубом «Уайтс», как вдруг там притормозило такси, и из него вышел человек в пальто с бархатным воротником. Он протянул пару фунтовых бумажек таксисту и направился к ступенькам клуба. У него были густые седые волосы и сплошная сетка кровеносных сосудов на лице – будто на щеки ему натянули прозрачный красный чулок. Это был герцог – я узнал его по фотографиям из прессы.
В тот же миг другой человек – в старой солдатской шинели, в башмаках, зашнурованных обрывками бечевки, на босу ногу – ринулся ему навстречу с заискивающей улыбкой на лице.
– Э… Простите за беспокойство, сэр, – проговорил он с сильным ирландским акцентом. – Я подумал, может быть…
Герцог молча скрылся за дверью клуба.
Я поглядел на бродягу, и тот понимающе подмигнул мне. Над пятнистым черепом развевались жидкие рыжеватые пряди. У него были водянистый просительный взгляд, скошенные к носу зрачки. Лет ему было, наверное, около семидесяти. Оглядев меня, он явно счел, что у такого типа даже не стоит клянчить деньги.
– У меня есть идея, – сказал я ему.
– Да, командир?
– Вы ведь человек странствующий, верно?
– Весь мир изъездил, командир.
– Ну так вот: если вы согласитесь рассказать мне о ваших путешествиях, я с удовольствием угощу вас обедом.
– С радостью соглашусь.
Мы завернули за угол и дошли до битком набитого недорогого итальянского ресторана на Джермин-стрит. Один свободный столик там все-таки нашелся.
Я не стал предлагать моему спутнику снять шинель, опасаясь того, что́ может под ней обнаружиться. Запах от него исходил неописуемый. Две хорошенькие секретарши попятились от нас, подбирая юбки, словно ожидая нашествия блох.
– Что будете есть?
– Мм… А вы что?
– Не стесняйтесь, – сказал я. – Заказывайте все, что хотите.
Он проглядел меню, держа его вверх ногами с уверенным видом завсегдатая, который чувствует себя обязанным ознакомиться с
– Бифштекс с жареной картошкой! – сказал он.
Официантка прекратила покусывать кончик карандаша и бросила страдальческий взгляд на секретарш.
– Задок или филей? – спросила она.
– Как вам угодно, – ответил бродяга.
– Два филея, – уточнил я. – Один средний. Один средний с кровью.
