На полу сидели трое величавых стариков – Хромоножка, Алекс и Джошуа – в головных уборах. На Хромоножке была ковбойская шляпа, на Джошуа – бейсбольная кепка, как у янки, а на Алексе – великолепный поношенный головной убор бушвакеров[138].
– Титус там, у скважины? – спросил Рольф.
– Конечно там! – сказал Хромоножка.
– Он никуда не ходит?
– Нет! – Тот покачал головой. – Там все время.
– Откуда ты знаешь? – спросил Рольф.
– Знаю, – ответил Хромоножка и закончил разговор.
Рольф уже рассказывал мне, что Алексу принадлежит подвеска из перламутровой раковины с берега Тиморского моря, какие с незапамятных времен имели хождение по всей Австралии. Их использовали в обрядах вызывания дождя: в этом году подвеска Алекса уже сделала свое дело. И тут он удивил нас, запустив руку куда-то между пуговицами своего бархатного пальто и выудив за конец веревочки эту подвеску.
На раковине был процарапан узор – зигзагообразный меандр, натертый рыжей охрой. Похоже, подвеска болталась у него между ног.
На первый взгляд такие подвески напоминают чуринги, но для посторонних глаз они необязательно являются чем-то запретным.
– Откуда она? – спросил я, показав на раковину.
– Из Брума, – уверенно ответил Алекс.
Он провел указательным пальцем черту на пыльном пинг-понговом столике и отбарабанил названия всех остановок в пустыне Гибсон, между Калленом и Брумом.
– Хорошо, – сказал я. – Значит, вы получаете перламутровые раковины из Брума? А что посылаете взамен?
Он задумался, потом нарисовал в пыли удлиненный овал.
– Дощечку, – пояснил он.
– Чурингу? – переспросил я.
Он кивнул.
– Священные предания? Песни и так далее?
Он снова кивнул.
– Это очень интересно, – сказал я Рольфу, когда мы зашагали обратно.
Песня до сих пор остается средством дать имя земле, где она поется.
До того как отправиться в Австралию, я часто разговаривал с разными людьми о Тропах Песен, а они обычно припоминали что-нибудь другое.
– Это что-то вроде лей-линий? – спрашивали они, имея в виду древние каменные круги, менгиры и могильники, которые расположены вдоль определенных маршрутов по всей Британии. Это очень древние линии, но видны они только тем, кто умеет видеть.
Синологам сразу приходили на ум «линии дракона», о которых толкует фэншуй, традиционная китайская геомантия. А когда я беседовал с одним финским журналистом, он сказал, что у лапландцев есть «поющие камни», которые тоже выстроены вдоль линий.
Для некоторых Тропы Песен – это нечто вроде искусства памяти наоборот. Из замечательной книги Фрэнсис Йейтс можно узнать, что классические авторы, например Цицерон и его предшественники, воздвигали целые дворцы памяти: прикрепляли фрагменты своих речей к воображаемым архитектурным элементам, а затем, мысленно обвивая их вокруг каждой колонны, каждого архитрава, заучивали речи колоссальной длины. Такие элементы назывались
Другие мои друзья вспоминали о фигурах и линиях пустыни Наска, которые впечатаны в похожую на безе поверхность пустыни посреди Перу и в самом деле являют собой настоящую тотемную карту.
Однажды мы провели веселую неделю с их добровольной «хранительницей» Марией Райх. Как-то утром я отправился вместе с ней посмотреть на самый необычный из этих рисунков, который виден только на рассвете. Я тащил ее фотооборудование по крутому склону наверх, а сама Мария, которой уже перевалило за семьдесят, шла впереди. И вдруг я с ужасом увидел, как она катится мимо меня и несется вниз, к самому подножию.
Я уже решил, что она переломала себе кости, но она только рассмеялась:
– Мой отец любил говорить: «Раз уж ты покатился – катись до конца».
Нет. Все те сравнения не годились. Не на этом этапе. Все это было слишком далеко от моих поисков.
Обмен означает дружбу и сотрудничество, а для аборигена главным предметом обмена является песня. Следовательно, песня приносит мир. И все же я догадывался, что Тропы Песен – явление необязательно австралийское: они служили вехами, которыми человек отмечал свою территорию и тем самым устраивал свою социальную жизнь. Все прочие успешные системы являлись вариантами этой исходной модели – или отклонениями от нее.
Главные Тропы Песен, по-видимому, «входят» в страну с севера или с северо-запада – со стороны Тиморского моря или Торресова пролива – и оттуда разбегаются дальше, на юг, по всему материку. Создается впечатление, что они воспроизводят маршруты переселения первых австралийцев – и что те пришли
Когда же это произошло? Пятьдесят тысяч лет назад? Восемьдесят, сто тысяч лет? Эти даты ничтожны, если сопоставить их с доисторическим африканским пластом.
И тут мне нужно совершить «прыжок в веру» – в такую область, куда я никого за собой не зову.
