Аркадий расплатился с женщиной за бензин, и я последовал за ней в бар.
– Когда будешь выходить, – крикнул он мне вдогонку, – погляди направо от выключателя.
Внутри компания дорожных рабочих играла в дартс, служащий станции, выряженный в ковбойскую одежду, скармливал монетки музыкальному автомату. На стенах красовалось множество поляроидных снимков: голые толстяки и множество длинных воздушных шаров. Надпись гласила: «Кредит – как секс. Одним он достается. Другим – нет». На «средневековом» свитке изображался карикатурный силач и были выведены шрифтом под древнеанглийский следующие стишки:
Рядом с бутылками «Сазерн-Камфорт» стояла старинная бутыль, доверху наполненная желтой жидкостью и снабженная ярлыком: «Настоящая С.-Т. Джиновая Бормотуха».
Я стал ждать.
Услышал, как Брюс сообщает кому-то из посетителей, что он купил себе местечко в Квинсленде, где «еще можно называть черномазого черномазым».
В бар вошел механик-телеграфист, с которого ручьями лился пот, и заказал два пива.
– Я слышал, у вас тут авария на дороге произошла и виновник скрылся?
– Ага! – Брюс оскалил зубы. – Свежее мясо!
– Что-что?
– Я говорю, свежее съедобное мясо!
– Съедобное?
– Белый человек. – Брюс высунул язык и грубо расхохотался.
Я с удовольствием отметил, что механик нахмурился и ничего не ответил.
Потом дверь снова открылась, зашел товарищ механика и сел на барный табурет. Это был худощавый молодой абориген-полукровка с веселой, самоуничижительной усмешкой.
– Черным сюда нельзя! – Брюс повысил голос, чтобы перекричать игроков в дартс. – Ты меня слышал? Я сказал: «Черным сюда нельзя!»
– Я не черный, – ответил полукровка. – У меня проблемы с кожей.
Брюс рассмеялся. Дорожные рабочие тоже рассмеялись, а полукровка стиснул зубы и продолжал улыбаться. Я наблюдал за тем, как крепко сжимают его пальцы банку с пивом.
Потом Брюс обратился ко мне тоном принужденной вежливости:
– Далеко от дома забрались. Что прикажете?
Я перечислил напитки.
– И «Фиолетовую Крошку», – вспомнил я.
– И «Фиолетовую Крошку» для английского джентльмена!
Я молча расплатился.
Идя к выходу, я поглядел направо от выключателя и увидел в обоях дырку, пробитую пулей. Вокруг отверстия красовалась позолоченная рамка с небольшой латунной бляшкой – такие бляшки обычно прибивают под трофеями вроде оленьих рогов или засушенных рыб – с надписью: «Майк – 1982».
Я раздал аборигенам напитки, и они приняли их, даже не кивнув.
– Ну и кто был этот Майк? – спросил я, когда мы снова тронулись в путь.
– Он и сейчас есть, – сказал Аркадий. – Работал раньше барменом у Брюса.
Тогда стоял такой же знойный летний день, как сегодня, и четверо парней-пинтупи, возвращавшиеся из миссии Балго, зашли купить бензина и выпивки. Они очень устали, были взбудоражены, и старший из компании, увидев бутылку с «Джиновой Бормотухой», сказал что-то оскорбительное. Майк отказался их обслуживать. Тогда задира схватил пивной стакан, прицелился в бутылку, но промазал. А Майк взял 22-калиберную винтовку Брюса – она всегда лежала наготове под прилавком – и принялся стрелять поверх голов пинтупи.
– Так, во всяком случае, – сказал Аркадий, – он утверждал на суде.
Первая пуля вышла из основания черепа задиры. Вторая пробила стену справа от выключателя. Третья, для полноты картины, угодила в потолок.
– Естественно, – продолжал Аркадий тем же бесстрастным тоном, – соседи пожелали внести вклад в судебные расходы бедняжки-бармена. Они устроили гала-концерт и пригласили топлес-шоу из Аделаиды.
– Майк вышел сухим из воды?
– Самозащита.
– А как же свидетели?
– Со свидетелями-аборигенами не всегда легко найти общий язык, – сказал Аркадий. – Например, они отказываются слышать, как покойника называют по имени.
– Они что – совсем не хотят давать показаний?
– Просто сильно осложняют судебный процесс.
На развилке с указателем на Миддл-Бор мы повернули направо и поехали на восток по пыльной дороге, которая тянулась параллельно скалистому эскарпу. Дорога вздымалась и опускалась, проходя сквозь чащу кустарников с серыми листьями, светлоперые ястребы сидели на кольях ограждений. Аркадий старательно объезжал глубокие колеи и ямы.
Недалеко от дороги, справа, показалось обнажение породы – выветренная глыба песчаника с отдельно стоящими остроконечными «башнями» высотой метров в шесть с половиной. Я понял, что это – место Сновидения, и ткнул Большого Тома в ребра.
– Кто здесь? – спросил я.
– Маленький такой. – Он согнул указательный палец, изображая шевелящуюся личинку.
– Древесная моль?
Он энергично замотал головой и, жестом показав, что отправляет личинку себе в рот, сказал:
– Меньше.
– Гусеница?
– Да! – просиял он и в свой черед ткнул меня в ребра.
Дорога вела к белому дому в зарослях деревьев, за которыми были разбросаны другие постройки. Это и была станция Миддл-Бор. На поле, поросшем белой, как кости, травой, паслись гнедые лошади.
