Покинув Алис-Спрингс, она проехала 430 километров. Лечила мальчика от укуса скорпиона; давала малышу лекарство от дизентерии; выдергивала у старейшины больной зуб; зашивала женщину, избитую мужем; зашивала ее мужа, избитого шурином.
– А теперь, – сказала она, – я умираю от голода.
Аркадий принес ей французскую булку и кружку с чаем. Спросил, не слишком ли она устала, чтобы продолжать путь.
– Можем переночевать здесь, – сказал он.
– Нет уж, спасибо, – возразила она. – Давай лучше выбираться отсюда.
На Мэриан было все то же скромное платьице с цветочным узором. Она уселась на передний бампер, расставила ноги и вгрызлась во французскую булку. Я пытался с ней заговорить, но она смотрела сквозь меня и отвечала улыбкой женщины, занятой женскими делами.
Мэриан осушила кружку до дна и вернула ее Аркадию.
– Еще десять минут, – сказала она, – и поедем.
Мэриан ушла принять душ под гидрантом в женской части лагеря. Потом вернулась, вырисовываясь силуэтом на фоне солнца, с головы до ног мокрая: платье прилипло к груди и бедрам, волосы вились золотыми змейками. Без преувеличения можно было сказать, что она – вылитая мадонна Пьеро[30]: легкая скованность движений делала ее еще привлекательнее.
Ее обступила толпа молодых матерей. Мэриан бросилась обнимать малышей, вытирать им сопли и попки. Она поглаживала их, подбрасывала в воздух, потом возвращала матерям.
До чего удивительны эти австралийки! Почему они такие сильные, довольные жизнью, в то время как многие мужчины кажутся выжатыми словно лимон? Я снова попытался с ней заговорить, но она снова отшила меня молчаливой улыбкой.
– Что это с Мэриан? – спросил я у Аркадия, когда мы укладывали пожитки в машину. – Похоже, я что-то не то сделал.
– Не волнуйся, – сказал он. – Она всегда такая, когда рядом ее подопечные.
Если женщины увидят, что она точит лясы с незнакомцем, то решат, что она – балаболка, и перестанут ей рассказывать о своих делах.
– А-а, – сказал я. – Тогда понятно.
– Пойдем, народ! – позвал Аркадий мужчин, сидевших вокруг костра. – Мы едем дальше.
«Лендкрузер», подпрыгивая и качаясь, двигался по двойной колее пыльной дороги, и кусты, как щетки, терлись о нижнюю часть кузова. Алан с Тимми сидели впереди, у Алана торчала зажатая между колен винтовка. Мэриан с женщинами ехали за нами следом. Мы пересекли песчаную вымоину, и пришлось включить привод на четыре колеса. Наше появление вспугнуло черную лошадь: она заржала и галопом умчалась прочь.
Впереди лежала открытая лесистая местность. Деревья отбрасывали длинные тени на траву, а эвкалипты-призраки в этот оранжевый вечерний час будто плыли над землей, как воздушные шары, бросившие якорь.
Алан поднял руку, подавая Аркадию знак остановиться, просунул свою двадцатидвушку в окно и выстрелил куда-то в кусты. Из укрытия вырвались самка кенгуру с детенышем и помчались прочь, сверкая белыми ляжками на фоне серых кустарников.
Алан выстрелил еще пару раз. Потом они с человеком в голубом выскочили из машины и побежали за ними следом.
– Большой рыжий кенгуру, – сказал Аркадий. – Приходят сюда на водопой на закате.
– Он попал?
– Думаю, что нет, – сказал он. – Гляди-ка, они назад идут.
Первой над травой показалась шляпа Алана. Человек в голубом в кровь поцарапался о колючки, порвал рубашку на плече.
– Не повезло, старик, – сказал Аркадий Алану.
Алан снова взвел винтовку и уставился в окно.
Солнце освещало верхушки деревьев, когда мы доехали до ветряного насоса рядом с какими-то заброшенными загонами для скота. Раньше здесь было поселение. Кое-где валялись кучи сгнивших серых дров, торчал остов бывшего дома животновода. Из насоса вода била в два круглых оцинкованных бака, напор был хороший.
На бортиках баков сидела целая стая розовых какаду, их собралось не меньше сотни. Завидев наше приближение, птицы с розовыми хохолками взвились в небо; с изнанки их крылья напоминали цветом лепестки шиповника.
Мы все сгрудились вокруг корыта-поилки, начали умываться и набирать воду в канистры.
Я нарочно избегал Мэриан, но она сама подошла сзади и ущипнула меня за задницу.
– Начинаешь усекать правила, да? – усмехнулась она.
– Сумасшедшая!
Земля к востоку представляла собой плоскую бездревесную пустошь, начисто лишенную растительности. Алан то и дело поднимал палец, показывая на одинокую возвышенность на горизонте. Когда мы доехали до маленького скалистого холма, уже почти стемнело. Между камнями пробивались вверх белые колоски спинифекса в оперении цветов и торчал черный пух безлиственных кустарниковых эвкалиптов-малли.
Этот холм, сказал Аркадий, и есть место последнего успокоения Предка-Ящерицы.
Мы разделились на две группы, разойдясь на расстояние, на котором можно было перекликаться. Мужчины сели в круг, разложив рядом свои пожитки, и начали переговариваться приглушенными голосами. Пока Аркадий распаковывал вещи, я пошел собирать хворост.
