Шестнадцать лет он проучился в талмудической академии в Бруклине и за эти годы ни разу не виделся с отцом. Завтра утром они наконец-то встретятся.
До войны его семья жила в Румынии, в Сибиу. Когда началась война, родные понадеялись, что беда обойдет их стороной. Но потом, в 1942 году, нацисты нарисовали звезду на их доме.
Рабби сбрил бороду и обрезал пейсы. Служанка-гойка раздобыла ему крестьянскую одежду – войлочную шляпу, блузу с поясом, овчинный тулуп и сапоги. Он простился с женой, двумя дочерями, обнял сына-младенца (всем четверым было суждено погибнуть в Освенциме). Взял на руки сына-первенца и подался в леса.
Рабби вместе с сыном перешли через Карпаты, поросшие буковыми лесами. Пастухи давали им приют и угощали мясом (резали овец, не нарушая правил кашрута). Наконец, они пересекли турецкую границу и перебрались в Америку.
В Америке рабби никогда не чувствовал себя в своей тарелке. Он поддерживал сионизм, но не желал присоединяться к этому движению: ведь Израиль – не страна, а идея. Где Тора, там и Царство. Отчаявшись, он уехал в Европу.
И вот теперь отец и сын возвращались в Румынию, потому что несколько недель назад рабби получил знамение. Однажды поздним вечером в его венскую квартиру позвонили, и он неохотно открыл дверь. На лестничной площадке стояла старуха с корзинкой в руках. У нее были сизые губы и жидкие седые волосы. Он с трудом узнал свою бывшую служанку-гойку.
– Наконец я разыскала вас, – сказала она. – Ваш дом цел. Ваши книги в целости и сохранности, даже ваша одежда цела. Годами я убеждала соседей, что это гойский дом. А теперь я умираю. Вот ключ.
Таджики утверждают, что раньше всех поселились на этой земле. Они выращивают пшеницу, лен и арбузы. У них продолговатые смиренные лица, они в поте лица роют оросительные каналы. Держат бойцовых куропаток и не умеют ухаживать за лошадьми.
В долине над таджикской деревней мы подошли к лагерю аймаков-фирузкухов. Крыши их юрт представляли собой белые конусы, а сами юрты снаружи украшали ромбы, завитки и шахматные узоры всех мыслимых цветов, будто геральдическое поле. На васильковом лугу паслись лошади, вдоль ручья росли ивы с белесыми листьями. Мы увидели курдючную овцу с таким здоровенным хвостом, что его пришлось привязать к телеге. Рядом с юртами женщины в фиолетовых одеждах чесали шерсть.
Наступила та пора года, когда земледельцы и кочевники, пережив период распрей и конфликтов, неожиданно делаются лучшими друзьями. Поспел урожай. Кочевники закупают на зиму зерно. А деревенские жители покупают сыр, шкуры и мясо, зазывают овец на поля – разрыхлить стерню и унавозить землю перед осенним севом.
Кочевник и сеятель – вот два рычага так называемой неолитической революции, которая (в ее классической форме) произошла приблизительно в середине девятого тысячелетия до нашей эры на склонах хорошо орошаемой «земли холмов и долин» – плодородного полумесяца, пролегающего дугой от Палестины до юго-восточных областей Ирана. Здесь, на высоте около 900 метров над уровнем моря, дикие предки наших коз и овец щипали дикую пшеницу и дикий ячмень.
Постепенно, по мере одомашнивания и окультуривания всех четырех видов, крестьяне расселялись внизу, в поймах рек, приносивших плодородный ил. Из этих-то поселений и возникли позже первые города. Скотоводы же уходили на высокогорные летние пастбища, где постепенно возникал другой, конкурирующий с крестьянским уклад жизни.
Амориты, что не знают зерна… Народ, чьи набеги подобны урагану… Народ, что никогда не жил в городах…
Сад был круглым. Почва – черной. По периметру его окружала изгородь из колючих кустарников, чтобы не забредали верблюды и козы. Посреди сада, по обеим сторонам от колодца и водоема, возвышались две древние финиковые пальмы.
Сад делился на четверти оросительными канавами. Каждая из этих четвертей распадалась на лабиринт грядок-островков, засеянных горохом, бобами, луком, морковью, салатом, кабачками и помидорами.
Садовником был негр-невольник. Целиком поглощенный своей работой, он расхаживал голым, если не считать набедренной повязки. Вытаскивал из шахты колодца кожаное ведро с водой, а потом наблюдал, как вода разбегается по лабиринту канавок. Когда очередной овощ получал положенный ему объем воды, негр запруживал канаву мотыгой и перенаправлял поток к соседним грядкам.
В долине неподалеку виднелись другие круговые частоколы из колючек: туда туареги загоняли на ночь своих коз.
Тот негр, заботившийся о саженцах, поступал в точности как первые диктаторы на земле. В шумерских и египетских архивах можно найти записи о том, что древнейшие цари называли себя «владыками орошающих вод»: они дарили жизнь своим чахнущим подданным или перекрывали краны.
