Надо заметить, Донки-Донк отлично вел машину. Он заставлял ее чуть ли не плясать вокруг колючек. Всякий раз безошибочно угадывал, где нужно объехать куст, а где можно проехаться прямо по нему. Семенные коробочки так и сыпались на ветровое стекло.
Нерон выставил дуло винтовки в окно.
– Следы индейки, – прошептал он.
Донки-Донк притормозил, индейка (так здесь называют местную дрофу) высунула из-за стеблей травы свою пеструю шею и бросилась наутек. Нерон выстрелил, и птица свалилась, мелькнув взметнувшимися перьями.
– Меткий выстрел! – заметил я.
– Еще одна! – закричал Уокер, и в чащу кустов пробежала вторая дрофа.
Нерон снова выстрелил и промазал. Когда он подбежал к месту, где была застрелена первая дрофа, та тоже успела улизнуть.
– Паршивые индюшки, – сплюнул Нерон.
Мы поехали дальше на запад, и вскоре впереди показалась самка кенгуру с детенышем. Донки-Донк нажал ногой на педаль газа, и машина с глухим стуком запрыгала по кочкам. Кенгуру скакали впереди быстрее нас. Потом кочки и кусты закончились, мы очутились на ровной, выжженной местности – и тут уже преимущество было за нами. Мы нагнали кенгуру, врезались самке в бедро (детеныш ускакал куда-то в сторону), и она, сделав кувырок назад, перелетела через крышу автомобиля и шлепнулась на землю (о, только бы убитой!) в облаке пыли и пепла.
Мы выскочили из машины. Нерон выстрелил в облако пыли, но кенгуру уже вскочила и снова побежала, пошатываясь и хромая, однако по-прежнему развивая бешеную скорость. Донки-Донк, оставшийся за рулем, снова пытался догнать ее.
Машина врезалась в кенгуру второй раз, та плюхнулась на капот, спрыгнула и помчалась в одну с нами сторону. Нерон пару раз выстрелил, но промазал – пули просвистели куда-то в кусты, сбоку от меня, а кенгуру зигзагом понеслась обратно. Тогда Донки-Донк снова сорвался с места и врезался в нее в третий раз с чудовищным звуком. Теперь она не шевелилась.
Он распахнул дверцу автомобиля и гаечным ключом нанес ей удар в основание черепа – но тут кенгуру снова вскочила на ноги, так что ему пришлось хватать ее за хвост. Когда мы втроем подбежали, кенгуру уже улепетывала, и Донки-Донк висел на ней, будто спортсмен, тянущий канат. Наконец Нерон прострелил ей голову, и все было кончено.
На лице Уокера читалось недовольство и разочарование.
– Плохая охота, – сказал он.
– Мне тоже не понравилось, – согласился я.
Нерон разглядывал убитую кенгуру. Из ноздрей на рыжую землю стекал ручеек крови.
– Старая, – поморщился он. – Несъедобная.
– Что ты с ней будешь делать?
– Здесь оставлю, – сказал он. – Может, хвост отрежу. У тебя нож есть?
– Нет, – сказал я.
Нерон пошарил в машине и отыскал крышку от старой жестяной банки. Орудуя ею как лезвием, он попытался отпилить хвост, но позвонки не поддавались.
Задняя левая шина спустила. Донки-Донк велел мне достать домкрат и поменять колесо. Домкрат был сильно погнут, и, стоило мне несколько раз надавить, что-то щелкнуло, и шпиндель полетел на землю.
– Ну вот, ты его сломал, – ухмыльнулся Донки-Донк.
– Что будем делать? – спросил я.
– Пешком топать, – сказал Нерон, хихикнув.
– Сколько?
– Дня два, наверно.
– Может, костер развести? – предложил я.
– Не-ет! – проворчал Донки-Донк. – Поднимай ее! Поднимай, мужик!
Мы с Уокером взялись за бампер, изо всех сил уперлись в него спиной и попытались приподнять, а Донки-Донк стоял с бревном наготове, чтобы подсунуть его под передачу.
Ничего не вышло.
– Давай ты тоже! – крикнул я Нерону. – Помоги нам!
Тот сложил пальцы и прошелся ими по одному из своих изящных бицепсов, хлопая ресницами и хихикая.
– Нету сил! – сказал он почти беззвучно.
Донки-Донк вручил мне палку-копалку и велел выкопать яму под шиной. Через полчаса яма была уже достаточно глубокой, можно было менять колесо. Пока я работал, все трое только глядели. Я выдохся и взмок. Потом мы принялись раскачивать машину и наконец сдвинули ее с места.
Оставив кенгуру на съеденье воронью, мы поехали обратно в Каллен.
– Завтра хочешь опять на охоту? – спросил меня Донки-Донк.
– Нет, – сказал я.
Я слушал публичную лекцию Артура Кёстлера, рассуждавшего на тему безумия человека как биологического вида. Он утверждал, что в результате неадекватного взаимодействия между двумя зонами мозга – разумным неокортексом и инстинктивным гипоталамусом – человек каким-то образом развил в себе «уникальную бредовую наклонность к убийству», которая неизбежно побуждает его истреблять и истязать себе подобных и вести бесконечные войны.
Наши доисторические предки, говорил он, не страдали от последствий перенаселения. Они не испытывали недостатка в территории. Не жили в больших городах… И все-таки убивали друг друга.
Потом он заговорил о том, что после Хиросимы «само человеческое сознание» полностью перестроилось: впервые за всю историю своего существования человек столкнулся с мыслью о том, что он может быть уничтожен как вид.
Эта эсхатологическая болтовня изрядно меня разозлила. Когда пришло время для вопросов из зала, я поднял руку.
