Если же, с другой стороны, первых людей самих постоянно осаждали, теснили и преследовали, а их общины были немногочисленными и разрозненными; если они постоянно всматривались в горизонт, откуда могла прийти помощь, цеплялись за жизнь и друг за друга, чтобы пережить очередную полную ужаса ночь, – тогда, быть может, все атрибуты, которые мы считаем человеческими, – язык, песни, распределение пищи, обмен дарами, межплеменные браки, иначе говоря, все те добровольные блага, которые сообщают обществу устойчивость, ограничивают применение силы среди его членов и могут функционировать гладко, лишь когда равновесие возводится в правило, – быть может, все эти атрибуты возникли как уловки и хитрости, имевшие целью выживание, и были выработаны, несмотря на гигантский перевес, чтобы отражать угрозу истребления? Но делаются ли они от этого менее инстинктивными или бесцельными? Разве некая общая теория защиты не объясняет нам, отчего наступательные войны по сути всегда обречены на поражение? Отчего агрессоры никогда не выходят победителями?
В кабинете Лоренца было слишком жарко, и мы перешли в садовый летний домик. Над городом высился средневековый замок Грайфенштайн – бастион христианской Европы, оборонявшейся от шаткого мира всадников-азиатов. Видя Лоренца в его родном окружении, я понял, что его взгляды на боевые инстинкты, возможно, частично испытали влияние колоссальной геополитической драмы, в которой он рос.
Отчего, спросил я у него, многие люди до сих пор встречают в штыки теорию инстинкта применительно к человеку?
– Есть некоторые вещи, – сказал он, – с которыми абсолютно бессмысленно бороться, в том числе – обычная глупость.
– Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь, – сказал я, – но когда вы выделяете в поведении любого животного «блок», то первый вопрос, которым вы задаетесь, – «для чего?». Иными словами, каким образом та или иная черта должна была способствовать сохранению вида в его исконной среде обитания?
– Верно, – кивнул Лоренц.
– Малиновка, – сказал я, ссылаясь на один из его экспериментов, – увидев другую малиновку или даже просто клочок красного пушистого пуха, сразу идет в наступление, потому что красный цвет означает для нее «соперника в борьбе за территорию».
– Это так.
– Значит, механизмом, который запускает в малиновке боевой инстинкт, становится зримое присутствие представителя его собственного вида?
– Разумеется.
– Почему же в таком случае, когда дело доходит до битвы между людьми, один из участников сражения должен считаться как бы не вполне человеком? Вам не кажется, что «воинствующий энтузиазм», как вы его называете, мог развиваться как защитная реакция против диких зверей?
– Возможно, – ответил он задумчиво. – Вполне возможно. Прежде чем пойти на льва, масаи в Кении искусственно вызывают у себя боевое воодушевление, вроде того, как нацисты подстегивали себя задорными маршами… Да. Может быть, изначально человек готовился воевать против диких зверей. Шимпанзе при виде леопарда бесподобно проделывают трюк с демонстрацией коллективной агрессии.
– Но разве, – настаивал я, – мы не смешиваем здесь два понятия: «агрессию» и «защиту»? Разве мы не имеем дело с двумя совершенно самостоятельными механизмами? С одной стороны, есть «агрессивные» ритуалы, которыми служат обмен дарами, заключение мирных договоров и родственные соглашения. С другой стороны, есть «защита», направленная, несомненно, против Зверя?
Всякая военная пропаганда, продолжал я, исходит из того, что вам необходимо низвести врага до уровня какого-то зверья, отвратительных и вероломных существ, иначе говоря, разжаловать в нелюди. Либо ваши бойцы сами должны превратиться в суррогатных зверей – враги тогда сделаются их законной добычей.
Лоренц подергал себя за бороду, оглядел меня испытующим взглядом и сказал – я так и не понял, в шутку или всерьез:
– Вы только что высказали совершенно свежую идею.
Однажды утром, когда я завтракал с Рольфом и Уэнди, мы увидели фигуру высокого человека без рубашки, который направлялся к нам танцующей походкой.
– Какая честь для нас, – сказал Рольф. – Кларенс Большая Ступня. Председатель Калленского совета.
Человек этот оказался очень темнокожим и каким-то грушеобразным, и ступни у него были действительно чудовищного размера. Я уступил ему свой стул. Состроив гримасу, он сел.
– Ну, как дела? – спросил Рольф.
– Отлично, – ответил Кларенс.
– Это хорошо.
– В Канберре подтвердили бюджет, – сообщил Кларенс невыразительным, равнодушным тоном.
– Да?
– Ага. Теперь у нас есть самолет.
Вот уже два года Калленский совет выбивал себе самолет.
– Ага, – повторил Кларенс. – Теперь у нас есть самолет. Я подумал – надо тебе сказать.
– Спасибо, Кларенс.
– Я подумал – поеду-ка в Канберру в четверг. Я подумал – вернусь сюда на самолете.
– Давай, – сказал Рольф.
Кларенс поднялся и уже собрался уходить, как вдруг Рольф окликнул его:
– Кларенс!
– А?
– Кларенс, а что ты сделал с грейдером?
– С каким еще грейдером?
– С грейдером из Попанджи.
– Не знаю я ни про какой грейдер из Попанджи.
