Деревни Нуристана лепятся под таким головокружительным углом к горным склонам, что улицами служат лестницы из древесины гималайского кедра. У людей там светлые волосы и голубые глаза; они носят с собой боевые топоры из латуни. Ходят в блиновидных шапках, в поперечных подвязках на ногах, с капелькой краски, нанесенной на веки. Александр Македонский принимал их за давно потерянное греческое племя, а немцы века спустя – за племя арийцев.
Наши носильщики – угодливые люди – вечно жаловались, что бедные ноги не несут их дальше, и бросали завистливые взгляды на наши башмаки.
В четыре часа они захотели, чтобы мы сделали привал возле каких-то хмурых разрушенных домишек, но мы настояли на том, чтобы идти дальше вверх по равнине. Спустя час мы подошли к деревне, окруженной ореховыми деревьями. Крыши домов рыжели абрикосами, выложенными сушиться на солнце, в цветочных лугах играли девочки в крапчатых розовых платьях.
Деревенский голова встретил нас открытой и приветливой улыбкой. Потом к нам присоединился бородатый молодой сатир в венке из виноградных листьев и таволги. Он угостил нас капелькой терпкого белого вина из своей фляги.
– Вот здесь, – сказал я главному носильщику, – мы остановимся.
– Мы здесь не остановимся, – ответил он.
Он выучил английский на пешаварском базаре.
– Остановимся здесь, – настаивал я.
– Эти люди – волки, – сказал носильщик.
– Волки?
– Они – волки.
– А жители вон той деревни? – спросил я, указав на вторую, унылого вида деревеньку, которая стояла вверх по течению, примерно в миле от этой.
– Они люди, – сказал он.
– А жители следующей деревни, за той? Надо полагать, волки?
– Волки, – кивнул он.
– Что за чушь ты мелешь!
– Это не чушь, сагиб, – возразил носильщик. – Просто одни люди – это люди, а другие – волки.
Не требуется большого воображения, чтобы предположить, что человек как вид в своем эволюционном прошлом пережил какое-то ужасное испытание; и тот факт, что он столь блестяще из него вышел, уже говорит о масштабе угрозы.
Совсем иное дело – доказать истинность такого предположения. Однако уже двадцать лет назад я подозревал, что слишком много внимания уделяется нашим якобы «братоубийственным» наклонностям и слишком мало – роли хищника в формировании нашего характера и участи.
Если бы требовалось дать исчерпывающий ответ на вопрос: «Что едят хищники?» – то он был бы очень простым: «То, что могут добыть».
О кадарах – охотничьем племени, обитающем в Южной Индии, – сообщалось, что им совершенно чуждо стремление к насилию или к демонстрации мужества, потому что все свои враждебные чувства они выплескивают
Предположим, в порядке теоретического спора, что мы отбросили все эти общие рассуждения об «агрессии» и сосредоточились на проблеме «обороны». А что, если нашим противником на равнинах Африки был вовсе не другой человек, не люди из другого племени? Что, если выбросы адреналина, предшествующие впадению в «боевую ярость», имели своей целью защитить нас от крупных кошек? Что, если наше оружие изначально предназначалось не для охоты на животных, а для спасения собственной жизни? Что, если мы были не столько хищным видом, сколько видом, вечно остерегавшимся хищников? Или, быть может, в какой-то переломный момент Зверь уже грозил одолеть человека?
Здесь – и в этом не может быть ошибки – проходит великая разделительная линия.
Если первые люди были жестокими убийцами-каннибалами, чья ненасытность заставляла их завоевывать и истреблять себе подобных, тогда любое государство, предоставляя мощную защиту, спасало людей от них самих; и тогда оно неизбежно должно рассматриваться как благо. Такое государство, сколь бы пугающим ни казалось оно отдельному человеку, следует считать благодатью. И любое действие со стороны отдельного человека, направленное на подрыв, ослабление или угрозу государству, является шагом в сторону первобытного хаоса.
