Люди суть порождения своих обстоятельств, и все, что они говорят, думают или делают, обусловлено обучением. Детям наносят глубокие травмы происшествия, случившиеся в раннем детстве, народам – переломные моменты в их истории. Но может ли означать такое «обусловливание», что не существует абсолютных мерок, которые выходили бы за рамки исторического прошлого? Что не существует добра и зла, независимых от национальной принадлежности и вероисповедания?
Неужели «дар языков» незаметно истребил в человеке инстинкт? Иными словами, неужели человек – и впрямь вошедшая в поговорку «чистая доска» бихевиористов, бесконечно податливая и готовая приспособиться к чему угодно?
Если это так, тогда все великие учителя впустую мололи языками.
Самое «неудобное» место в книге «Об агрессии», из-за которого Лоренца освистывали и обзывали нацистом, – это та часть книги, где он описывает «фиксированные формы» поведения, которые можно наблюдать у молодых солдат, когда в них пробуждается боевая ярость: голова высоко поднята, подбородок выставлен вперед, руки колесом, по давно несуществующей шерсти вдоль позвоночника пробегает дрожь… «Они высоко воспаряют над заботами повседневной жизни… Люди наслаждаются чувством своей непогрешимой правоты, даже когда совершают жестокие зверства…»
И все-таки… Мать, в неистовстве бросающаяся на защиту своего ребенка, прислушивается – будем надеяться! – к голосу своего инстинкта, а не к советам какой-нибудь брошюры, адресованной молодым матерям. А если мы допускаем существование боевого поведения у молодых женщин, то почему оно должно отсутствовать у молодых мужчин?
Инстинкты – это Паскалевы «доводы сердца, о которых не ведает разум». А верить в доводы сердца для реакционера – совсем неутешительно, даже огорчительно!
Без религии, по знаменитому определению Достоевского, «все дозволено». Но, не будь инстинкта, эта вседозволенность царила бы
Лишившись инстинкта, мир превратился бы в куда более беспощадное и опасное место, чем все, что описывают авторы, оперирующие понятием «агрессия». Это было бы лимбоподобное царство безразличия, где все перекрывалось бы чем-нибудь еще: добро могло бы становиться злом; смысл – бессмыслицей; правда – ложью; вязание спицами было бы занятием ничуть не более нравственным, чем детоубийство; и в таком мире человек, которому промывают мозги, легко верил бы, говорил бы и делал все то, что в данный момент оказывалось бы угодно властям.
Мучитель может отрезать человеку нос; но если у калеки родится ребенок, то родится он с носом. То же самое происходит и с инстинктом. Тот факт, что суть инстинкта неподвластна изменениям и передается по наследству, означает, что промывщики мозгов должны начинать свою обработку сначала, заново оболванивая каждое новое поколение, каждую новую личность, – а это, в конечном счете, занятие весьма тоскливое.
Древние греки считали, что человеческому поведению положены некие пределы – не для того, как указывал Камю, чтобы их невозможно было преступить; просто чтобы они существовали, пусть даже выбранные произвольно, и чтобы того, кто проявит спесь, нарушив их, ждал сокрушительный удар Рока!
Лоренц отстаивает мнение, что в жизни любого животного наступают поворотные моменты – «рубиконы» инстинкта, – когда оно будто слышит зов, повелевающий ему вести себя так, а не иначе. Оно может не прислушаться к этому призыву: например, если «естественная» мишень его побуждений отсутствует, то животное просто «перенаправит» их на подменный объект и разовьет в себе отклонение от нормы.
В любой мифологии есть свой Герой и его Дорога Испытаний: это юноша, который слышит зов. Он отправляется в далекую страну, жителей которой грозится сожрать великан или чудовище. Вступает в сверхчеловеческую битву, доказывая свое мужество, побеждает Силы Тьмы и получает награду: жену, сокровища, землю, славу.
Всем этим он наслаждается до самой старости, а потом тучи снова сгущаются. Он вновь ощущает беспокойство. Опять ему не сидится на месте: как Беовульфу, который уходит, чтобы погибнуть в сражении, как Одиссею, которому, по предсказанию слепого Тиресия, предстоит отправиться в загадочную даль и бесследно сгинуть.
Миф предполагает, поступок располагает. Героический цикл являет собой неизменный образец идеального поведения для героя-мужчины. (Конечно, можно было бы выработать такое же образцовое поведение и для героини.) Каждый «раздел» мифа, как звено в поведенческой цепочке, соответствует одному из классических веков человечества. Каждый век начинается с нового препятствия, нового испытания. Статус героя повышается в зависимости от того, насколько успешно он проходит цикл этих испытаний, – во всяком случае, в рамках мифа.
