Страсть Реда к Спинозе сделалась более понятной, когда за ужином он рассказал нам, что его мать была амстердамской еврейкой. Она одна из всей семьи пережила нацистскую оккупацию, найдя приют на чердаке у соседей-гоев. Когда изверги убрались и она снова смогла свободно ходить по улицам, у нее появилось чувство, что она должна или умереть, или уехать из родного города очень далеко. Она познакомилась с солдатом-австралийцем. Он был ласков и сделал ей предложение.
Ред жаждал поговорить с кем-нибудь о Спинозе, но, к моему стыду, я плохо был знаком с «Этикой», и потому наша беседа представляла собой рваную цепочку бессвязных высказываний. Собеседник из меня оказался никудышный, до Аркадия мне было далеко.
На следующее утро мы с Редом и еще одним человеком, которого он привез из Попанджи, выехали на поиски грейдера. Мы ползли по равнине в ту сторону, куда указал Алекс. Всякий раз, как мы поднимались на возвышенное место, Ред останавливался и доставал бинокль.
– Никаких признаков этой фиговины! – говорил он.
Потом мы проехали через овраг между двумя низко лежащими холмами и, оказавшись на дальней стороне, крикнули в один голос:
– Следы грейдера!
Они с ним
– Мне кажется, я скоро с ума сойду, – сказал Ред.
Я бросил взгляд на конусообразный холм справа от нас. На его вершине виднелась огромная желтая машина.
– Гляди! – крикнул я.
– Черт! – ахнул Ред. – Да как же они загнали его туда, черт подери?
Мы взобрались на холм и увидели грейдер. Он заржавел, краска облезала клочьями, сквозь мотор пророс куст. Грейдер балансировал над очень крутым обрывом, одно колесо зависло в воздухе. Невероятно, но шины были целы.
Ред проверил бак: наполовину заполнен. Проверил автоматический стартер: его не оказалось. Затем осмотрел склон, чтобы убедиться, что там нет скрытых опасностей, и прикинул, что, может быть, мы и сумеем завести машину вручную.
– Умные сукины дети! – усмехнулся он. – Прекрасно понимали, что творят!
Раскаленный металл машины обжигал руки. Ред вручил мне пару жаростойких перчаток и аэрозольный баллончик. Моя задача в этой операции заключалась в том, чтобы впрыснуть эфир в карбюратор, самому не надышавшись.
Я замотал нос носовым платком. Ред залез в кабину водителя.
– Готов? – спросил он.
– Готов! – отозвался я.
Ред отпустил тормоза, и грейдер легко сдвинулся с места, зашуршав сломанными ветками. Я надавил на форсунку аэрозольного баллона и вцепился изо всех сил, потому что мы внезапно понеслись вниз по склону; мотор с ревом ожил. Ред искусно спустил машину на ровное место и затормозил. Потом оглянулся и показал: «Отлично!»
Он велел человеку из Попанджи сесть за руль полицейской машины. Я устроился позади Реда в кабине грейдера. Когда до Каллена оставалось около полутора километров, я спросил, перекрикивая грохот:
– Пустишь меня к баранке?
– Давай! – ответил Ред.
Я повел грейдер и въехал в поселение. Никого не было видно. Я припарковался на склоне неподалеку от трейлера Рольфа.
Теперь, если я увижу того, другого Брюса из Алис, я смогу ему сказать: «Я никогда не водил бульдозер, Брю. Зато водил грейдер».
Ни одна земля не изобилует дикими зверями в большей степени, чем Южная Африка.
Кёстлеровы разглагольствования о первородной «кровавой бане» навели меня на мысль, что он был знаком – из первых или из вторых рук – с трудами Раймонда Дарта. В 1924 году Дарт, в ту пору молодой профессор анатомии в Витватерсрандском университете в Йоханнесбурге, осознал важность впечатляющего окаменелого черепа из Капской провинции – «таунгского ребенка» – и дал ему труднопроизносимое название
Он правильно вычислил, что рост этого существа составлял около 1 м 20 см; что оно ходило на задних лапах, более или менее вертикально, как человек; и что мозг взрослой особи, хотя и был едва ли крупнее, чем у шимпанзе, все же обладал человеческими характеристиками.
Обнаружение этого «недостающего звена», настаивал Дарт (навлекая на себя насмешки экспертов из Англии), подкрепляло догадку Дарвина о том, что человек произошел от высших приматов в Африке.
Дарт считал также, что «таунгский ребенок» был убит ударом в голову.
Квинслендец из семьи животноводов, Дарт принадлежал к поколению Первой мировой войны; и хотя он был лишь свидетелем операций 1918 года по зачистке захваченной территории от противника, у него, по-видимому, сложилось мрачное представление о человечестве: он считал, что людям доставляет удовольствие убивать других людей и что они всегда будут это делать.
