Я не шевелюсь, почему-то сжимая кулаки и сдавленно дыша. Он смотрит в окно, не моргая, – в полумраке кажется, что глаза наливаются прозрачной, почти слепой злобой.
– Ты замерзла.
– Нет.
– Да, дрожишь как осиновый лист.
Скидываю с себя оцепенение, понимая, что меня и правда бьет крупная дрожь. Одергиваю края пиджака, запихивая салфетки и руки в карманы куртки, которую хочется немедленно запахнуть.
– Простите, не знаю, что на меня нашло. – Он суетливо собирает шпажки, оглядывая салон. – Не следовало откровенничать и переходить на «ты». Какой-то сумбурный вечер.
– Если честно, то ваши откровения и переход на «ты» – лучшая часть вечера.
Нахмурившись, он немного замедляется, бросая на меня долгий оценивающий взгляд. Хорошо, что руки спрятаны, потому что кулаки опять начинают сжиматься, как бы я ни старалась успокоиться. Я уже почти жалею о сказанном, но тут он растягивает губы в понимающей улыбке, наконец-то заводя мотор.
По дороге в общежитие мы слушаем радио, иногда что-то обсуждая. В окнах проносятся дома, люди, витрины. Все мигает, фонари искрятся в ореолах дождя, а мое сердце без устали трепещет и колотится. Я чувствую, как стая бабочек трепыхается внутри, точно хочет вывернуть меня наизнанку. Словно кто-то зажег эти волшебные гирлянды и все вокруг сделалось невыносимо особенным.
– Если «быть вторым – это неплохо», тогда почему ты так носилась с подкастом?
– Прежде всего потому, что мы были вторыми с конца. А еще потому, что не верю, что Марк юзал…
– До сих пор? – Он бросает на меня обеспокоенный взгляд, заезжая во двор.
– Ну не похож он на торчка!
– Я уже спрашивал, но спрошу вновь. Откуда у тебя такие познания в этой теме?
От прямого вопроса становится не по себе. Втягиваю щеки, прикусывая их изнутри. Хочется отплатить доверием за доверие. Я пересиливаю стыд, неизбежно догоняющий меня, когда речь заходит о детстве.
– Денис юзал кое-что, – я осекаюсь, – папа то есть.
– Ты называешь отца по имени?
– Вы тоже.
– Один – один, – подытоживает он, дергая за ручник.
Я отстегиваюсь, удивляясь, каким тяжелым стал наряд и какой неповоротливой я себя ощущаю. Пускаю руки вниз, обуваясь в проклятые каблуки, которые нарочно не спеша натягиваю на распухшие ноги. Чтобы не клюнуть носом в панель, укладываю голову на бардачок. Мастер, откинувшись на спинку, смотрит, как я, гримасничая, пыхчу. Пальцы ног проскальзывают в узкие носики туфель и замирают в самом скверном положении.
Удивляюсь своей глупости. Можно ли одновременно искать причины остаться и причины уйти? Подгоняемая страхом, растеряв всю смелость, я торопливо, почти невнятно, предлагаю:
– Александр Альбертович, можно мы будем общаться на «ты» вне учебы?
– Можно.
Я приготовила извинения и пару шуток о своей глупости на случай, если он откажется. Но я ничего не подготовила на случай согласия. Он протягивает раскрытую ладонь – невинный жест, от которого сердце подскакивает к горлу. Обхватываю его руку, большую и чуть огрубевшую. Он мягко, с легким усилием сжимает мою в ответ:
– Спасибо, что была со мной сегодня.
– Спасибо, что позвал, – робея, хриплю я, не в силах ни посмотреть в глаза, ни улыбнуться, меня будто парализовало и вот-вот стошнит.
Сердце клокочет, я едва сдерживаюсь, чтобы не приложить вторую руку к груди, успокаивая себя. Сколько мы так сидим, я понятия не имею. Но, ощутив, что ладонь стала предательски влажной, выдергиваю ее.
– Добрых снов, – говорит Саша.
– И тебе. – Ловлю последнюю хитрую улыбку, от которой опять голова идет кругом.
С этими словами я выбираюсь под ледяной дождь, тут же окуная ноги в глубокую лужу. Не издав ни звука, медленно и грациозно, насколько это возможно, плыву к двери и прячусь под козырьком.
От рвущегося наружу восторга я не чувствую ни пронизывающего ветра, ни хлюпанья в туфлях – только то, как спутанные волосы жгут кожу. Я дышу по квадрату до тех пор, пока Ворона не распахивает дверь. Она с вызовом оглядывает меня, а потом угрожающе смотрит мне за спину.
Как только щелкает засов замка, Ворона из сурового соглядатая превращается в милейшую пенсионерку, которая уже лет пять как живет в общежитии. Любовь Игоревна уехала на заработки, чтобы помочь дочери и внуку, который тяжело болен. С тех пор она несет круглосуточный караул, называя свою скромную комнатку при входе казенными апартаментами в центре Москвы.
Прохожу в уютную каморку. Диван, укрытый пледом, разноцветные половицы, небольшой телевизор и деревянный стол с бумажками, ручками и журналами. Он стоит рядом с окном в коридор, через которое она видит каждого входящего и выходящего. В углу скромная кухонная тумба в цветочек с дверцами и шкафчиком, где она хранит чай и конфеты.
– Тапки надень. – Ворона ставит чайник, а потом усаживается на диван. – Рассказывай, что было? Кого видела?