Мне было четыре, когда я впервые спросила: «Где папа?» Ибрагим пошутил, мол, он вышел за хлебом в белой черкеске. И следующие три года я верила, что если увижу мужчину в таком костюме, то он непременно окажется моим отцом. Так продолжалось до тех пор, пока меня чуть было не пришиб пьяница на курорте. Он носил белую черкеску с тонким поясом, пах потным перегаром и фотографировался с туристами за сто пятьдесят рублей. Помню, я вцепилась в его ногу, рыдая от счастья, пока он вопил, брызжа едкой слюной, отдирая меня, как смолу с кожи. После этого мне запретили говорить об отце. И я начала много думать о нем. Я представляла, как он бесстрашно вынимает из-за пояса тонкую саблю или кинжал и запросто прогоняет любого, даже самого злобного и огромного злодея. Представляла, как потом этим же поясом хлещет Ибрагима. Представляла много всего, да так часто и с таким усердием, что каждый раз у меня шла кровь носом.
Вагончик дергается, я поглядываю на отражения в желтых окнах салона, где все чаще мелькают озадаченные лица. Пассажиры обеспокоенно всматриваются в мрачную остановку, кишащую людьми. Силуэты на улице кажутся взволнованными, дергаными, почти танцующими.
С мерзким скрежетом открываются двери, я стою на нижней ступеньке пригвожденная, радуясь, что лекция шейха скрывает происходящее. Изрисованная остановка со стеклянными стенами, одним фонарем и скамейкой оказывается окружена какими-то маргиналами. Я проглатываю слюну, когда несколько парней поднимают одного бедолагу с асфальта. Он выше всех, даже несмотря на то, что стоит на полусогнутых. Сквозь лекцию пробиваются вздохи и причитания.
Очень просто проявлять отвагу и участие, находясь в безопасности. Я пристальнее всматриваюсь в происходящее, только когда трамвай трогается с места.
«Что же делать, если вы видите какую-либо несправедливость? Или сами становитесь причиной несправедливости? Прежде всего – воспротивиться этому и воспрепятствовать…»
– Извините, остановите, пожалуйста! – требуют в начале салона. – Я не успел выйти. Мужик, открой!
Вагончик снова вздрагивает, распахивая двери. Воздух ударяет тугой волной по лицу. Забитый трамвай выплевывает пассажира, и тот не оборачиваясь перебегает дорогу, даже не дождавшись зеленого светофора. А я продолжаю наблюдать, как высокого парня хватают за грудки и встряхивают с такой силой, что он глухо ударяется головой о стену. Капюшон легко слетает, демонстрируя и разбитый нос, и синяки, и лысую голову.
Не помня себя, делаю нетвердый шаг, ошарашенно вглядываясь в темноту. Сжимаю трость и стягиваю наушники. Теперь картина становится еще более тошнотворной: запахи, звуки, голоса – все это въедается в меня.
Голова гудит от каждого удара сердца, которое скорее тарахтит, чем бьется. Я оглядываю полупустую улицу, прикидывая, как быстро добегу до Вороны. Дрожащей рукой вынимаю телефон из кармана, когда парень в желтой куртке бьет Даню в живот. Даня складывается пополам, как старая раскладушка, сползая на асфальт с утробным стоном.
На место остолбенения приходит злость, подталкивающая к любому, даже самому глупому действию. Я откашливаюсь, привлекая внимание, и, подняв телефон, буднично оповещаю:
– Извините, я сейчас полицию вызову.
Ничуть не смутившись, компания молча оборачивается. На какое-то время все замирает, даже Даня перестает тяжело дышать. Потом все тот же парень в желтой куртке плюет мне под ноги, угрожающе надвигаясь. Хочется развернуться и пуститься в бегство. Но трость греет ладонь, обещая все исправить, даже подступившую тошноту и писк в ушах.
– О-па, это че за асассин? Подружка Длинного?
Я отрицательно качаю головой, инстинктивно пятясь.
– Тогда ран обратно в горы! И не отсвечивай.
Трясясь от страха, делаю еще полшага назад, балансируя на скользких рельсах. Непослушными руками с третьей попытки запихиваю телефон в карман. Сердце ноет, когда хриплый голос Дани твердит извинения, после которого всегда следует гогот. Я брезгливо отворачиваюсь, жмурясь, словно от яркого света.
Перед слезящимися глазами все еще стоит тревожная пелена: красно-черная, рябящая. Сглатываю тяжелый ком, кое-как прогоняя ужасные картинки. Ноги замирают, когда раздается череда пинков и стонов. Я съеживаюсь с каждым новым ударом, сдерживая подступившие слезы.
Сжимаю рукоять, боязливо поднимая взгляд и сразу находя две чернявые головы. Призрачная надежда, что общая география способна пробудить сострадание, потихоньку заполняет гудящее тело. Я вытягиваю зонт, неумело вставая в стойку, и чуть громче, чем хотелось бы, шиплю:
– Или отойдите от него, или я вызову полицию.
– Ты глухая? Или тупая?
Выставляю трость, сдвинув брови, слушаю, как ухает сердце, но упрямо концентрируюсь на желтом пуховике.
– Ты че, из этих?