Боясь, что он вновь вернется к «вы», я, еле дыша от волнения, покорно следую за ним. Позабыв и о боли в спине и ногах, и о почти болезненном желании сходить в туалет.
Черный автомобиль смирно ждет на полупустой парковке, погруженной в промозглую темноту. Блики от редких фонарей играют на капоте, меняя узор по мере моего приближения. Я стараюсь поспевать за Альбертовичем, но рискую упасть из-за луж, которые нужно то и дело перепрыгивать, и онемевших ног.
– Сядь вперед, здесь есть подогрев сиденья, – открывает мне дверь, дожидаясь, пока я доковыляю.
Он крутит регуляторы, и печка начинает шуметь, заполняя салон прохладой. Дверь захлопывается, я остаюсь одна. Выпускаю облачко пара изо рта на ладони, растираю их и вжимаюсь в пассажирское, которое потихоньку начинает нагреваться. Фигура Альбертовича растворяется в ночном холоде, и только тлеющая сигарета выдает его резкие, скованные движения.
Бо́льшая часть гостей разъехались еще до нашей номинации. И теперь парковка, которая была забита машинами и полна жизни, выглядит вымершей, точно ее поместили в вакуум. Ночь становится гуще. Все выглядит пугающе мертвым, словно в ужасном сне. Я высматриваю тлеющий уголек, который все чаще исчезает и в конце концов гаснет насовсем. Теперь мне остается только вслушиваться в уличную пустоту, надеясь, что совсем скоро раздастся звук его шагов.
Александр Альбертович возвращается вскоре после того, как погасла третья сигарета. Вместе с ним в салоне появляется терпкий запах табака, я незаметно подношу к носу прядь волос, которая все еще хранит аромат уходового масла. Мы сидим в заглушенной машине с жужжащей печкой, слушая, как бойкие горошины колотят по крыше.
– Как вы? – наконец-то решаюсь на вопрос я. – Второе место с такими конкурентами – это…
– Это второе место. – Он надавливает на точку между бровей. – В общежитие?
Киваю, зачем-то проверяя почти севший телефон, который перевела в режим полета, чтобы сэкономить заряд батареи. Кладу его в карман, забитый едой.
– Вы ели?
– Нет, а ты?
– Ела. – Я вынимаю канапе, завернутые в салфетку. – Поешьте. Еда всегда помогает. Если еще и кофе выпьете, то вообще забудете о неудаче.
– Кофе ночью? – он ухмыляется, закидывая виноградинку в рот. – Я так жалко выгляжу, что мне уже можно пить кофе ночью в одиночестве? Какой-то новый уровень отчаяния.
– Выпейте со мной.
– Хочешь кофе?
– Да, – вру я, – у меня еще есть сыр в левом кармане – отличная закуска к кофе.
Москва красивая. Она красивая осенью, особенно ночью. Она красивая во время проливного дождя. Красивая, когда смотришь на нее из окна автомобиля. От красоты спирает дыхание, потому что ты пьешь дешевый кофе с заправки и ешь сыр, который стащила с дорогущего фуршета. Еще прекрасным ее делает молчание, разбиваемое веселыми дробями дождя. По коже разливается нежность, она покалывает кончики пальцев, поэтому я сильнее стискиваю полупустой стаканчик.
– Тепло.
– На улице ливень.
– Я не о погоде. – Расстегиваю куртку, надеясь, что он пропустил мимо ушей этот комментарий.
– Да ты романтик.
– Никому не говорите.
– Зачем? Мне все равно никто не поверит.
Прозрачные тени разрисовывают его лицо тонкими линиями так красиво, что я не сразу понимаю, как меня ловят с поличным. Резко приободряюсь, выпрямляя спину и закидывая ногу на ногу.
– У меня еще кое-что есть, готовы? – замираю в максимально драматичной позе. – Люблю дождь, под ним можно спрятать слезы.
Он стискивает зубы, сконфуженно поглядывая на меня, пока наконец не начинает смеяться.
– Это из ВК образца две тысячи седьмого года?
– Теперь, когда вы снова хихикаете. – Дожевывая кубик сыра, я отыскиваю в себе храбрость и, прокашлявшись, продолжаю немного сдержаннее: – Хотите обсудить премию?
– Если мне не придется платить пять тысяч в час.
– Хорошо, заплатите две пятьсот.
Он ухмыляется, потирая глаза.
– В Москве полсотни радиостанций. Вы вошли в четверку лучших, стали вторым. Быть вторым в таких обстоятельствах – это неплохо.
– Не думаю, что второе место – это относительная величина.
– В любом случае это не ужасно. Но вы так расстроились…
– Важно быть первым, – перебивает он, глядя в одну точку.
– Где? В журналистике?
– В семье. – Стряхивает с руки что-то невидимое, часы коротко и глухо лязгают. – Осталось фруктовое канапе?
Я нащупываю в кармане еще один сверток с закусками, наспех расчехляю его и, затаив дыхание, жду продолжения.
– Еще Кир со своим комментарием. Дебил. Мог бы промолчать для разнообразия. – Со шпажки махом исчезает ягодное ассорти, а пустая палка с затаенной горечью летит в подстаканник. – Фотку скинул в семейный чат, меня тегнул. «Судьба у тебя такая». – Он внезапно легко ударяет по рулю, отчего я вздрагиваю. – Болван. Стереть бы его ухмылочку…
– Кир – это пиджак из «Метра»? – осторожно шепчу я, расправляя плечи.
– Кир – это старший брат и пиджак из «Метра». Фамилию сменил лет десять назад. Взбунтовался. – Кожаный руль получает новую оплеуху, но уже сильнее. – Какая же сука!